Он начал понимать, что я неистово глумлюсь над ним, и замер в нерешительности.
Не сказав более ни слова, я вышла из гостиной, чтобы переодеться в дорогу. Затем
я сошла вниз в сопровождении горничной, несшей портплед. В ту минуту, когда я собиралась
сесть в гондолу, я почувствовала, как чья-то рука нервно ухватилась за мою накидку.
Я оглянулась и увидела Шельма, испуганного и в полном смятении.
- Куда же вы? - спросил он срывающимся голосом.
Я торжествовала: мне удалось поколебать невозмутимость этого негодяя.
- Я еду в Милан, - отвечала я, - и заставлю вас потерять те две-три сотни цехинов,
что обещал вам лорд Эдвардс.
- Одну минуту, - сказал виконт свирепея. - Верните мне это письмо, или вы никуда
не уедете.
- Беппо! - крикнула я вне себя от гнева и страха, устремляясь к гондольеру. -
Избавь меня от этого распутника, который того и гляди сломает мне руку.
Все слуги Леони считали меня очень мягкой и были мне преданы. Беппо молча и решительно
взял меня за талию и снял с лестницы. При этом он оттолкнулся ногой от последней
ступеньки, и гондола отчалила в ту минуту, как он перенес меня на борт с поразительной
ловкостью и силой. Шальм с трудом удержался на лестнице и чуть было не свалился
в канал. Он бросил на меня взгляд, которым словно клялся мне в вечной ненависти
и неумолимой мести".
14
"Я приезжаю в Милан, проведя в дороге круглые сутки и не давая себе времени ни
на отдых, ни на размышления. Я останавливаюсь в гостинице, адрес которой мне дал
Леони. Я спрашиваю его, на меня смотрят с удивлением.
- Он здесь не живет, - отвечает камерьере [слуга (итал.)]. - Он остановился у
нас по приезде, снял маленькую комнату, где положил свои вещи; но приходит он сюда
только для того, чтобы забрать письма и побриться, и затем снова уходит.
- Но где же он живет? - спросила я.
Я заметила, что камерьере смотрит на меня с любопытством и как-то нерешительно,
и что, то ли из уважения, то ли из сострадания, он медлит с ответом. Я из скромности
не стала настаивать и велела провести себя в комнату, что снял Леони.
- Если вы знаете, где его можно застать в этот час, - сказала я, - ступайте за
ним и скажите, что приехала его сестра.
Через час Леони появился и бросился ко мне с распростертыми объятиями.
- Подожди, - промолвила я отступая, - если ты меня обманывал до сих пор, не добавляй
нового преступления ко всем тем, что ты уже совершил по отношению ко мне. Вот, взгляни
на это письмо - оно написано тобой? Если твой почерк подделали, скажи мне об этом
сию же минуту, ибо я надеюсь и задыхаюсь от нетерпения.
Леони бросил взгляд на письмо и стал мертвенно-бледным.
- Боже мой! - воскликнула я. - А я-то полагала, что меня обманули! Я ехала к
тебе почти в полной уверенности, что ты не участвовал в этой подлости. Я твердила
себе: он причинил мне много зла, он меня уже обманул, но, несмотря ни на что, он
меня любит. Если действительно я его стесняю и приношу ему вред, он сказал бы мне
это примерно месяц тому назад, когда у меня было еще достаточно мужества, чтобы
расстаться с ним, но он бросился к моим ногам и умолял остаться. Если он интриган
и честолюбец, ему не нужно было меня удерживать: ведь у меня нет состояния, а моя
любовь не приносит ему никакой выгоды. С чего бы ему сейчас жаловаться на мою навязчивость?
Чтобы прогнать меня, ему достаточно сказать лишь слово. Он знает, что я горда: ему
не следует опасаться ни слез моих, ни упреков. Для чего ему было меня унижать?
Я не выдержала; хлынувшие потоком слезы сдавливали мне горло и не давали говорить.
- Для чего было мне тебя унижать? - вскричал Леони в отчаянии. - Чтобы избежать
лишнего угрызения и без того истерзанной совести. Тебе этого не понять, Жюльетта.
Сразу видно, что ты никогда не совершала преступления.
Он замолчал; я упала в кресло, и мы оба замерли в каком-то оцепенении.
- Бедный ангел! - воскликнул он наконец. - Да разве ты заслужила участь подруги
и жертвы такого негодяя, как я? Чем ты прогневила бога до своего рождения, несчастная
девочка, что он тебя бросил в объятия отверженного, из-за которого ты погибаешь
от стыда и отчаяния? Бедная Жюльетта! Бедная Жюльетта!
И, в свою очередь, он разрыдался.
- Полно, - сказала я, - я приехала, чтобы выслушать твое оправдание или вынесенный
мне приговор. Ты виновен, я прощаю тебя и уезжаю.
- Никогда не говори об этом! - неистово крикнул он. - Вычеркни раз навсегда это
слово из нашего обихода. Когда ты захочешь меня бросить, сделай это незаметно, так,
чтобы я не мог тебе помешать. Но пока в моих силах останется хоть капля крови, я
на это не соглашусь. Ты мне жена, ты моя, и я люблю тебя. Из-за меня ты можешь умереть
с горя, но я тебя не отпущу.
- Я согласна на горе и на смерть, если ты скажешь, что все еще любишь меня.
- Да, я люблю тебя, люблю! - вскричал он с присущей ему исступленностью. - Я
люблю тебя одну и никогда не смогу полюбить другую женщину!
- Несчастный! Ты лжешь! - отвечала я. - Ты уехал вслед за княгиней Дзагароло.
- Да, но я ее не переношу.
- Как? - воскликнула я, застыв от изумления. - Так почему же ты поехал за нею
следом? Какие же постыдные тайны скрываются за всеми этими недомолвками? Шальм пытался
внушить мне, что только подлое намерение влечет тебя к этой женщине, что она стара...
что она тебе платит... Ах, какие только слова ты заставляешь меня говорить!
- Не верь этой клевете, - отвечал Леони. - Княгиня молода и хороша собою, и я
влюблен в нее.
- Тем лучше, - отвечала я, глубоко вздыхая. - Я предпочитаю видеть вас неверным,
но не обесчещенным. Любите ее, любите как можно сильнее: она богата, а вы бедны!
Если вы ее сильно полюбите, богатство и бедность будут для вас обоих пустыми словами.
Я вас любила именно так, и хотя я жила лишь вашими дарами, мне нечего стыдиться;
теперь же я могу только унизить себя и стать для вас несносной. Дайте же мне уехать.
Ваше упорное желание удержать меня ради того, чтобы я умерла от страданий, безумно
и жестоко.
- Это правда, - мрачно сказал Леони. - Уезжай! Я веду себя как палач, желая тебя
удержать.
Он вышел в полном отчаянии. Я упала на колени, прося у бога силы. Я старалась
оживить в памяти черты моей матери. Наконец я встала, чтобы снова наскоро собраться
в дорогу.
Когда мои вещи были уложены, я заказала почтовую карету на тот же вечер и решила
покамест прилечь. Я так изнемогала от усталости, отчаяние так сломило меня, что,
засыпая, я почувствовала нечто вроде успокоения, которым веет от могилы.
Через час я проснулась от страстных поцелуев Леони.
- Тщетно ты хочешь уехать, - произнес он, - это свыше моих сил. Я отослал твоих
лошадей и велел распаковать твои вещи. Я только что совершил один прогулку за город
и попытался изо всех сил внушить себе мысль, что должен тебя потерять. Я решил не
прощаться с тобой. Я отправился к княгине, старался убедить себя, что люблю ее.
Нет, я ее ненавижу и люблю только тебя. Ты должна остаться.
Эти постоянные вспышки чувства истощали меня и физически и духовно: я теряла
уже способность рассуждать; добро и зло, уважение и презрение становились для меня
пустыми звуками, словами, которые я уже отказывалась понимать и которые пугали меня
так, словно мне предстояло вычислить какой-то несметный ряд цифр. Леони уже подавлял
меня не только морально: он обладал еще и какой-то магнетической силой, от которой
мне было не уйти. Его взгляд, голос, слезы заставляли трепетать не только мое сердце,
но и мои нервы; я была всего лишь машиной, которой он управлял, как ему вздумается.
Я простила ему, я отдалась его ласкам и пообещала ему все, чего он хотел. Он
сказал мне, что княгиня Дзагароло, будучи вдовой, предполагала выйти за него замуж;
что непродолжительное и легкомысленное увлечение, которое он поначалу испытывал,
показалось ей любовью; что она безумно скомпрометировала себя ради него и что теперь
он вынужден щадить ее и порывать с ней лишь постепенно, иначе ему придется иметь
дело со всем семейством.
- Если бы речь шла только о дуэли со всеми ее братьями, кузенами и дядьями, -
сказал он, - меня бы это мало заботило; но они поступят, как знатные господа: донесут,
будто я карбонарий, и засадят меня в тюрьму, где мне придется, может быть, прождать
лет десять, пока кто-то соблаговолит заняться моим делом.
Я выслушала эти нелепые рассказы с детской доверчивостью. Леони никогда не занимался
политикой, но мне приятно было убеждать себя, будто все, что казалось загадочным
в его жизни, связано с какими-то широкими замыслами в этой области. Я согласилась
постоянно выдавать себя в гостинице за его сестру, редко показываться на улице,
никогда не выходить с ним вместе и, наконец, предоставить ему полное право уходить
от меня в любой час по требованию княгини".
15
"Такая жизнь оказалась ужасной, но я ее вынесла. Муки ревности были мне дотоле
неизвестны; теперь они появились, и я испытала их все до одной. Я избавляла Леони
от скучной необходимости заглушать эту боль; впрочем, у меня уже не хватало и сил
на то, чтобы ее выказывать. Я решила, что мне остается лишь молча сойти в могилу:
я так плохо чувствовала себя, что была вправе этого ожидать. В Милане тоска меня
одолевала еще пуще, чем в Венеции. Здесь на мою долю выпадало больше страданий и
меньше развлечений. Леони открыто жил с княгиней Дзагароло. Он проводил все вечера
с нею, либо на спектаклях, в ее ложе, либо на балах; он забегал лишь на минуту повидать
меня, затем снова ехал к ней, чтобы вместе поужинать, и возвращался в гостиницу
лишь в шесть часов утра. Он ложился спать, валясь с ног от усталости, нередко в
самом дурном настроении. Вставал он в полдень, молчалив и рассеян, и отправлялся
кататься в коляске со своею любовницей. Я часто видела, как они проезжают, Леони,
сидя подле нее, хранил торжествующий вид, который так шел к нему: в осанке его наблюдалось
нечто щегольское, а в глазах светились счастье и нежность, точь-в-точь как прежде,
когда я, бывало, сижу с ним рядом; теперь мне приходилось выслушивать от него лишь
жалобы и сетования на то, как ему не везет. Правда, мне было как-то отраднее, когда
он приходил ко мне встревоженный, пресыщенный своим рабством, нежели в те минуты,
когда он бывал невозмутим и беспечен, как это нередко случалось; мне казалось тогда,
что он совсем забыл, как еще недавно любил меня и как я все еще его люблю; он находил
вполне естественным поверять мне подробности своих близких отношений с другой женщиной
и не замечал, что улыбка, появлявшаяся на моем лице, когда я его слушала, всегда
лишь немое и судорожное выражение боли.
Однажды, когда солнце уже садилось, я выходила из собора, где горячо молила бога
призвать меня к себе и позволить мне искупить страданиями мои заблуждения. Я медленно
шла под сводами великолепного портала, прислоняясь время от времени к колоннам,
- настолько была слаба. Злой недуг медленно подтачивал меня. От волнения, вызванного
молитвой, и от дурманящего воздуха в церкви я обливалась холодным потом; я походила
на призрак, вышедший из-под надгробной плиты, чтобы еще раз взглянуть на последние
лучи дневного света. Какой-то человек, который уже некоторое время шел за мною следом,
чему я не придала особого значения, обратился ко мне, и я обернулась, не испытывая
ни удивления, ни страха, с равнодушием умирающего. Передо мною стоял Генриет.
Тотчас же воспоминания об отчизне, о моей семье нахлынули на меня с неудержимой
силой. Я позабыла о странном поведении этого молодого человека по отношению ко мне,
о том неумолимом властном воздействии, которое он оказывал на Леони, о его былой
любви, столь неприязненно встреченной мною, и о ненависти к нему, которая вспыхнула
у меня впоследствии. Я вспомнила лишь об отце и матери и, стремительно протянув
ему руку, засыпала его вопросами. Он не торопился с ответом, хотя, казалось, был
тронут порывом моей бурной радости.
- Вы здесь одна? - спросил он. - Могу ли я поговорить с вами, не подвергая вас
опасности?
- Я одна, никто меня здесь не знает, да и знать не хочет. Сядемте на эту каменную
скамью, ибо мне очень нездоровится, и, бога ради, расскажите мне о родителях. Вот
уже целый год, как я не слышала о них.
- О ваших родителях! - грустно воскликнул Генриет. - Один из них уже не плачет
по вас.
- Отец умер! - вскричала я, вскакивая с места.
Генриет не ответил. Я в изнеможении опустилась на скамью и прошептала:
- Боже, ты, что соединишь меня с ним, сделай так, чтобы он простил меня!
- Ваша мать, - сказал Генриет, - долго была больна. Она попыталась развлечься,
но слезы сгубили ее красоту, и она не нашла утешения в свете.
- Отец умер! - повторила я, всплеснув ослабевшими руками. - Мать состарилась
и все грустит! А тетушка?
- Тетушка старается утешить вашу мать, доказывая ей, что вы недостойны ее сожалений;
но ваша матушка не слушает ее и с каждым днем увядает от тоски и одиночества. Ну,
а вы, сударыня?
Генриет произнес эти слова крайне холодно, однако под его презрением угадывалось
некоторое участие.
- А я, как видите, умираю.
Он взял меня за руку, и слезы навернулись ему на глаза.
- Бедная девочка! - сказал он. - Не я в том повинен. Я сделал все, что мог, чтобы
вы не упали в эту пропасть, но вы сами того захотели.
- Не упоминайте об этом, - сказала я, - с вами мне говорить об этом не под силу.
Скажите, разыскивала ли меня матушка после моего бегства?
- Ваша матушка искала вас, но недостаточно настойчиво. Бедная женщина! Она была
в ужасе, ей не хватило выдержки. Крови, что в вас течет, Жюльетта, недостает силы.
- Да, это правда, - отвечала я равнодушно. - Мы все в нашей семье какие-то апатичные
и любим покой. Матушка надеялась, что я вернусь?
- Она надеялась на это безрассудно и по-детски. Она по-прежнему вас ждет и будет
ждать до своего последнего вздоха.
Я разрыдалась. Генриет молча дал мне выплакаться. Он как будто тоже плакал. Я
вытерла слезы и спросила его, глубоко ли была удручена матушка моим позором, краснела
ли она за меня, может ли она еще произносить мое имя.
- Оно у нее постоянно на устах, - ответил Генриет. - Она всем поведала о своем
горе. Теперь уже людям эта история надоела, и они улыбаются, когда ваша мать начинает
плакать, или же стараются не попадаться ей на глаза, говоря: "Вот еще раз госпожа
Ройтер хочет рассказать нам о похищении своей дочери!".
Я выслушала все это, ничуть не рассердясь, и, взглянув ему в глаза, спросила:
- А вы, Генриет, презираете меня?
