По каналу Джудекки плыл разукрашенный флагами баркас со множеством масок и музыкантов
на борту. Я предложил Жюльетте сесть в гондолу и подойти к баркасу, чтобы посмотреть
на карнавальные костюмы. Она согласилась. Целые группы гуляющих последовали нашему
примеру, и вскоре мы очутились среди флотилии лодок и гондол, которые сопровождали
баркас и как бы служили ему эскортом.
Из разговоров между гондольерами мы узнали, что эта компания замаскированных
состоит из богатых и самых модных молодых людей Венеции. Они и в самом деле отличались
необычайной элегантностью; костюмы на них были очень богатые, а убранство баркаса
составляли шелковые паруса, вымпела из серебристого газа и прекрасные восточные
ковры. Наряды замаскированных воспроизводили одежду старых венецианцев, которых
Паоло Веронезе, удачно используя анахронизм, изобразил на многих полотнах религиозного
содержания, в том числе на великолепной картине "Брак в Кане Галилейской", что была
преподнесена Венецианской республикой в дар Людовику XIV и ныне находится в парижском
музее. На борту баркаса я особенно заприметил человека в длинном бледно-зеленом
шелковом одеянии, затканном золотыми и серебряными арабесками. Он стоял и играл
на гитаре; его благородная поза, высокий рост и пропорциональное сложение были так
хороши, что казалось, будто он нарочно создан для того, чтобы носить этот великолепный
наряд. Я указал на незнакомца Жюльетте, которая рассеянно взглянула на него и, думая
о чем-то другом, ответила:
- Да, да, восхитителен.
Мы продвигались все дальше и, подталкиваемые другими лодками, подошли вплотную
к разукрашенному баркасу как раз с той стороны, где находился этот человек. Жюльетта
стояла рядом со мною, опершись о кабину гондолы, чтобы не упасть от толчков, которые
мы то и дело получали. Внезапно незнакомец наклонился к Жюльетте, словно желая убедиться,
что это именно она, передал гитару соседу, сорвал с себя черную маску и снова повернулся
к нам. Я увидел его лицо, на редкость красивое и благородное. Жюльетта его не заметила.
Тогда он шепотом окликнул ее, и она вздрогнула, точно от электрического удара.
- Жюльетта! - повторил он громче.
- Леони! - исступленно воскликнула она.
Все это до сих пор мне еще кажется сном. Меня будто ослепили: на какое-то мгновение
я, помнится, вообще перестал что-либо видеть. В безудержном порыве Жюльетта устремилась
к борту. Вмиг, как по волшебству, она очутилась на баркасе в объятиях Леони; губы
их слились в безумном поцелуе. Кровь бросилась мне в голову, зазвенела в ушах, застлала
глаза сплошной пеленой. Не знаю, как все произошло. Я пришел в себя, лишь когда
стал подниматься по лестнице в свой номер. Я был один; Жюльетта уехала с Леони.
Мною овладела неслыханная ярость, три часа кряду я вел себя, точно эпилептик.
К вечеру мне пришло письмо от Жюльетты следующего содержания:
"Прости, прости меня, Бустаменте! Я люблю тебя, глубоко уважаю и, стоя на коленях,
благословляю за твою любовь и твои благодеяния. Не питай ко мне ненависти: ты ведь
знаешь, что я себе не принадлежу и чья-то незримая рука направляет меня и бросает,
помимо моей воли, в объятия этого человека. О друг мой, прости меня, не мсти ему!
Я люблю его и не могу без него жить. Я не могу знать, что он живет на свете, и не
стремится в его объятия, я не могу видеть, что он проходит мимо, и не следовать
за ним. Я его жена, он мой властелин, - тебе это понятно! Мне не уйти от его пламенной
любви, от его власти. Ты же видел, могла ли я противиться его призыву. Какая-то
притягательная сила, как некий магнит, подняла меня и бросила ему на грудь. А ведь
я стояла подле тебя, и рука моя лежала в твоей. Почему ты меня не удержал? У тебя
недостало силы: рука твоя разжалась, губы твои даже не смогли меня окликнуть. Ты
видишь - от нас это не зависит. Существует некая тайная воля, некая магическая сила,
которой мы подвластны и которая совершает эти поразительные вещи. Я не могу порвать
узы между собой и Леони: каторжников спаривают цепи, прикованные к общему ядру,
но приковала их рука божья.
О дорогой мой Алео, не проклинай меня! Я у твоих ног. Молю тебя, позволь мне
быть счастливой. Если б ты знал, как он меня еще любит, с какою радостью он меня
встретил! Какие это были ласки, какие слова, какие слезы!.. Я будто пьяная, мне
кажется, что это сон!.. Я должна простить ему преступление, которое он совершил
в отношении меня; он был тогда сумасшедшим. Расставшись со мною, он приехал в Неаполь
в состоянии такого душевного расстройства, что его тотчас заперли в больницу для
умалишенных. Не знаю, каким чудом он вышел оттуда здоровым и по какой милости судьбы
он снова достиг теперь вершины богатства. Но он еще более красив, более блестящ
и более страстен, чем когда-либо. Позволь же, позволь мне любить его, даже если
я буду счастлива всего лишь день и завтра умру. Разве тебе не подобает меня простить
за то, что я люблю его так безумно, - тебе, питающему ко мне столь же слепую и злополучную
страсть?
Прости, я схожу с ума: я уже не знаю, ни о чем говорю, ни о чем прошу тебя. О,
не о том, чтобы меня подобрать и простить, когда он меня снова бросит. Нет! Для
этого я слишком горда, не бойся! Знаю, что я уже недостойна тебя, что, устремившись
на этот баркас, я навсегда рассталась с тобою, что я не смогу ни выдержать твоего
взгляда, ни коснуться твоей руки. Прощай же, Алео! Да, я пишу, чтобы проститься
с тобою, ибо не могу уйти от тебя, не сказав, что сердце мое уже обливается кровью,
что настает день, когда оно порвется от сокрушения и раскаяния. Да, ты будешь отомщен!
Теперь же успокойся! Прости, пожалей меня, помолись обо мне. Знай, что я не какая-нибудь
неблагодарная дура, которой нет дела до твоего великодушия и до всего, чем она тебе
обязана. Я всего лишь несчастная, которую влечет за собою рок и которая не в силах
остановиться. Оглянувшись на тебя, я шлю тебе тысячу прощальных приветов, тысячу
поцелуев, тысячу благословений. Но буря настигает меня и уносит вдаль. Погибая на
камнях, о которые она меня разобьет, я буду повторять твое имя и призывать тебя,
как ангела прощения, как посредника между богом и мною.
Жюльетта".
Письмо это вызвало у меня новый приступ ярости; затем наступило отчаяние: три
часа подряд я рыдал как ребенок и наконец, в изнеможении от усталости, заснул на
стуле посреди той самой большой комнаты, где Жюльетта рассказала мне свою историю.
Проснувшись, я был уже спокоен. Я растопил камин и медленным, размеренным шагом
прошелся несколько раз по комнате.
Когда рассвело, я снова сел и уснул; решение мое созрело, я окончательно успокоился.
В девять часов утра я вышел из дому, собрал сведения во всех концах города и узнал
некоторые важные для меня подробности. Никто не знал, каким образом Леони снова
поправил свои дела; известно было лишь, что он богат, сорит деньгами и распутничает;
все модники бывали у него, рабски подражали ему в манере одеваться и становились
его товарищами по развлечениям. Маркиз де *** всюду сопровождал его и делил с ним
все радости роскошной жизни; оба они были влюблены в очень известную куртизанку,
но в силу какого-то неслыханного каприза эта женщина отвергла все их предложения.
Ее упорство так разожгло желания Леони, что он давал ей самые невероятные обещания,
и не было такого безумства, на которое она не могла бы его подбить.
Я отправился к этой женщине, но повидать ее оказалось нелегко. Наконец меня впустили
и провели к ней; она надменно спросила, что мне угодно, тем тоном, каким говорят,
когда желают поскорее избавиться от назойливого посетителя.
- Я пришел просить вас об услуге, - сказал я. - Вы ненавидите Леони?
- Да, - отвечала она, - я ненавижу его смертельно.
- Осмелюсь спросить, почему?
- Леони соблазнил мою младшую сестру, которая жила во Фриуле, девушку честную
и поистине святую. Она умерла в больнице. Я готова разрезать ему сердце зубами.
- Не хотите ли пока что помочь мне подвергнуть его жестокой мистификации?
- Да, хочу.
- Не угодно ли вам написать ему и назначить свидание?
- Да, но только с условием, что я на него не пойду.
- Разумеется. Вот образец письма, которое вы напишите:
"Я знаю, что ты отыскал свою жену и что ты ее любишь. Вчера я не желала тебя
знать: это казалось мне слишком простым; сегодня мне представляется довольно забавным
заставить тебя изменить. Впрочем, мне хочется знать, насколько велико твое желание
обладать мною и готов ли ты на все, как ты этим похваляешься. Я знаю, что нынче
ночью ты даешь концерт на воде; я сяду в гондолу и отправлюсь на праздник. Ты ведь
знаешь моего гондольера Кристофано; стой на борту своего баркаса и прыгай в мою
гондолу, как только ты его заметишь. Я пробуду с тобой час, после чего ты мне надоешь,
должно быть, навсегда. Мне не нужны твои подарки, мне нужно лишь это доказательство
твоей любви. Нынче вечером или никогда".
Мизана нашла письмо оригинальным и, смеясь, переписала его.
- А что вы с ним сделаете, когда посадите его в гондолу?
- Я высажу его на берегу Лидо и заставлю провести там довольно долгую и довольно
холодную ночь.
- Я охотно бы вас расцеловала в знак признательности, - сказала куртизанка, -
но у меня есть любовник, которого я хочу любить всю неделю. Прощайте.
- Вам придется, - добавил я, - предоставить в мое распоряжение вашего гондольера.
- Ну конечно, - ответила она. - Он умен, не болтлив, крепкого сложения. Поступайте
с ним по вашему усмотрению.
24
Я вернулся к себе и весь остаток дня употребил на то, чтобы зрело обдумать предстоявшее
мне дело. Наступил вечер; Кристофано на своей гондоле ждал меня под окном. Я надел
костюм гондольера. Вдали появился баркас Леони, освещенный фонариками из разноцветных
стекол, которые сверкали, как драгоценные камни, начиная с верхушек мачт и кончая
самыми незначительными снастями; когда смолкала оглушительная музыка, со всех сторон
взлетали ракеты. Я стал на корме гондолы с веслом в руке и нагнал баркас. Леони
стоял на борту в том же костюме, что и накануне; Жюльетта сидела среди музыкантов;
на ней был тоже роскошный наряд, но она казалась унылой и задумчивой и не обращала
на Леони внимания. Кристофано снял шляпу и поднес фонарь к лицу. Леони узнал его
и прыгнул в гондолу.
Как только он там очутился, Кристофано сказал ему, что Мизана ждет его в другой
гондоле, возле городского сада.
- Почему же она не здесь? - спросил он.
- Non so [не знаю (итал.)], - равнодушно отвечал гондольер и снова принялся грести.
Я ему усердно помогал, и вскоре мы миновали городской сад. Нас окутывал густой туман.
Леони несколько раз наклонялся и спрашивал, скоро ли мы будем на месте. Мы быстро
скользили по спокойной лагуне; луна, бледная и подернутая дымкой, не светила, а
лишь белела в ночи. Мы вышли тайком, как контрабандисты, за линию морского кордона,
которую обычно пересекают только с разрешения таможенной полиции, и остановились
лишь у песчаного берега Лидо, пристав к отдаленной отмели, чтобы случайно не повстречаться
с людьми.
- Мерзавцы! - вскричал наш пленник. - Куда вы, черт возьми, меня привезли? Где
лестницы городского сада? Где гондола Мизаны? Проклятие! Мы врезались в песок! Вы
заблудились в тумане, олухи вы эдакие, и высаживаете меня наугад?..
- Нет, синьор, - сказал я ему по-итальянски, - благоволите пройти со мною шагов
десять, и вы встретите того, кого вы ищете.
Он последовал за мной, а Кристофано, в соответствии с полученными приказаниями,
тотчас же вышел на гондоле в лагуну и направился к противоположному берегу острова,
чтобы подождать меня там.
- Да остановишься ли ты, разбойник! - крикнул мне Леони, после того как мы прошли
несколько минут по берегу. - Ты что, хочешь здесь меня заморозить? Где твоя госпожа?
Куда ты меня ведешь?
- Синьор, - ответил я, оборачиваясь к нему и вытаскивая из-под плаща то, что
захватил с собой, - позвольте мне осветить вам путь.
С этими словами я достал потайной фонарь, открыл его и повесил на причальный
столб.
- Черт подери, что ты там делаешь? - спросил он. - Да вы что оба, рехнулись?
В чем дело?
- Дело в том, - ответил я, доставая из-под плаща две шпаги, - что вам придется
со мною драться.
- С тобою, негодяй? Да я изобью тебя, как ты того заслужил!
- Одну минуту! - сказал я, хватая его за шиворот с такой силой, что это его несколько
ошеломило. - Я не тот, за кого вы меня принимаете. Я такой же дворянин, как вы;
к тому же я порядочный человек, а вы мерзавец. Стало быть, дерясь с вами, я оказываю
вам слишком большую честь.
Мне показалось, что противник мой дрожит и пытается вырваться у меня из рук.
Я схватил его посильнее.
- Да что вам от меня нужно? - вскричал он. - Ради самого дьявола, кто вы? Я вас
не знаю. Почему вы меня привезли сюда? Вы собираетесь меня убить? У меня при себе
денег нет. Вы вор?
- Нет, - ответил я, - вор и убийца здесь - только вы, вам это отлично известно.
- Вы, стало быть, мой враг?
- Да, я ваш враг.
- Как вас зовут?
- Это вас не касается; вы это узнаете, если убьете меня.
- А если я вас не хочу убивать? - вскричал он, пожимая плечами и стараясь придать
себе уверенность.
- Тогда вы дадите мне вас убить, - отозвался я. - Клянусь вам: один из нас останется
нынче ночью здесь.
- Вы бандит! - закричал он, отчаянно пытаясь высвободиться. - На помощь! На помощь!
- Бесполезно кричать, - сказал я. - Шум моря заглушает ваш голос, и любая человеческая
помощь от вас далека. Успокойтесь, или я вас задушу! Не выводите меня из себя, воспользуйтесь
шансами на спасение, которые я вам предоставляю. Я хочу вас убить честно, а не подло.
Вам известно такого рода рассуждение? Деритесь со мною и не заставляйте меня прибегнуть
к силе, преимущество в которой, как видите, на моей стороне.
С этими словами я тряхнул его за плечи так, что он согнулся, как тростинка, хотя
был на целую голову выше меня. Он понял, что он в моей власти, и попытался меня
разубедить.
- Но позвольте, сударь, если вы не сошли с ума, - сказал он, - у вас должна быть
причина, чтобы драться со мной. Что я вам сделал?
- Мне не угодно объяснять вам это, - отвечал я, - а вы подлец, коли спрашиваете
о причине моей мести, тогда как скорее вам подобало бы требовать у меня удовлетворения.
- Но за что? - снова спросил он. - Я вас никогда не видел. Здесь недостаточно
светло, и я не могу различить черты вашего лица, но уверен, что голос ваш я слышу
впервые.
- Трус! Вы даже не считаете необходимым отомстить человеку, который посмеялся
над вами, назначив вам свидание, чтобы одурачить вас, и помимо вашей воли привез
вас сюда ради вызова на поединок! Мне говорили, что вы человек храбрый. Неужто я
должен дать вам пощечину, чтобы пробудить в вас мужество?
