Если бы Ральф своей резкостью и грубостью не портил впечатления от цветистой
риторики господина де Рамьера, Реймон неминуемо обратил бы господина Дельмара в
приверженца монархии 1815 года; но Ральф, стараясь поколебать убеждения полковника,
своей неуклюжей прямотой задевал его самолюбие, и тот еще больше укреплялся в своих
симпатиях к императору. Тогда все усилия господина де Рамьера пропадали даром; Ральф
безжалостно топтал его цветы красноречия, и полковник с ожесточением и упорством
возвращался к своему трехцветному знамени. Он клялся, что когда-нибудь "стряхнет
насевшую на нем пыль", ругал династию Бурбонов, возводил герцога Рейхштадтского
на "престол его предков", снова начинал завоевание мира и кончал всегда жалобами
на позор Франции, на ревматизм, пригвоздивший его к креслу, и на неблагодарность
королевской фамилии к усачам ветеранам, которых жгло палящее солнце пустыни и заносили
снега на московских дорогах.
- Друг мой, - говорил Ральф, - будьте справедливы. Вы недовольны тем, что Реставрация
не платит за услуги, оказанные Империи, и в то же время предоставляет денежную помощь
эмигрантам. Скажите, если бы завтра Наполеон воскрес во всем своем могуществе, сочли
бы вы справедливым, чтобы он лишил вас своей милости и перенес ее на легитимистов?
Каждый стоит за себя и за своих, это все споры и пререкания из-за личных интересов,
которые мало касаются Франции. Теперь, когда вы превратились в такого же немощного
старика, как и бывшие вояки эмиграции, когда все вы страдаете подагрой, женаты и
недовольны всем на свете, - вы все одинаково бесполезны для родины. Однако ей приходится
вас кормить, а вы только и знаете, что наперебой жалуетесь на нее. Когда придет
к власти республика, она не признает ваших требований, и это будет справедливо.
Такие простые и очевидные истины воспринимались полковником как личные оскорбления.
Ральф, при всем своем здравом смысле, не понимал, как мелочен и ограничен человек,
которого он уважает, и потому не щадил его в спорах.
До появления Реймона между этими двумя людьми существовало молчаливое соглашение
избегать разговоров на такие щекотливые темы, где их убеждения могли бы столкнуться
и вызвать взаимную неприязнь. Но Реймон внес в их тихое убежище всю казуистику и
хитрые уловки, изобретенные современной цивилизацией. Он показал им, что во время
спора можно говорить что угодно, во всем упрекать противника. Он ввел у них в доме
дебаты на политические темы, в то время чрезвычайно модные в салонах, ибо страстная
ненависть "Ста дней" уже улеглась и приняла различные оттенки. Но убеждения полковника
оставались без изменений, и Ральф жестоко ошибался, думая, что тот способен внять
доводам рассудка. С каждым днем господин Дельмар все больше злился на него и сближался
с Реймоном, который, не идя на слишком большие уступки, умел быть любезным и не
задевать самолюбия.
Заниматься политикой в домашнем кругу от нечего делать - большая неосторожность.
Если теперь есть еще где-нибудь спокойные и счастливые семьи, я советую им не подписываться
на газеты, не читать даже самой короткой статьи о бюджете, уединиться в своих поместьях,
как в оазисе, и отгородиться неприступной стеной от остального общества, ибо если
эти счастливцы дадут возможность отголоскам наших споров проникнуть к ним, то прости-прощай
мир и покой в их доме! Нельзя представить себе, сколько горечи и яду вносит в семью
различие убеждений, - в большинстве случаев оно служит поводом к тому, чтобы упрекать
другого в скверном характере, ограниченности и бессердечии.
Никто не посмел бы ни с того ни с сего назвать кого-нибудь обманщиком, дураком,
честолюбцем или трусом. Однако тот же смысл вкладывается в слова: "иезуит", "роялист",
"бунтарь" и "умеренный". Слова, правда, другие, но оскорбления те же, и тем более
обидные, что спорщики позволяют себе беспрерывно нападать друг на друга и безжалостно
и беспощадно преследовать противника. Тут уж не прощают взаимных ошибок, не признают
ни милосердия, ни деликатности, ни выдержки. Ничего друг другу не спускают и под
маской политических убеждений изливают в словах свою мстительную ненависть. Счастливые
сельские жители - если еще сохранились во Франции настоящие села, - бегите, бегите
от политики и читайте "Ослиную шкуру"! Но, увы, политическая зараза сильна, и нет
такого дальнего уголка, такого полного уединения, где мог бы укрыться и спастись
человек с добрым сердцем, желающий оградить себя от общественных бурь и политических
разногласий.
Напрасно обитатели замка Де-ла-Бри защищались в продолжение нескольких лет от
этого пагубного вторжения. В конце концов они утратили свою беззаботность, деятельная
домашняя жизнь их была нарушена, не стало больше долгих вечеров, проводимых в молчании
и размышлениях. Громкие споры будили заснувшее эхо, слова, полные горечи и угроз,
пугали поблекших амуров, в течение целого столетия улыбавшихся с высоты пыльных
карнизов. Тревоги современной жизни проникли в старый дом, и все предметы устарелой
роскоши - свидетели былой эпохи наслаждений и легкомыслия - с ужасом взирали на
наш век сомнений и разногласий, представленный тремя мужчинами, которые сходились
ежедневно, чтобы спорить с утра и до ночи.
15
Несмотря на эти постоянные раздоры, госпожа Дельмар с доверчивостью молодости
надеялась на какое-то светлое будущее. Она переживала свое первое счастье, и ее
пылкое воображение, ее любящее сердце давали ей то, чего ей не хватало в действительности.
Она умела создавать себе живые и чистые радости и дополняла ими случайные милости
судьбы, выпавшие ей на долю. Реймон любил ее. Он не лгал, уверяя, что за всю свою
жизнь любил только ее одну: в самом деле, его чувство никогда еще не было столь
чистым и продолжительным. Возле нее он забывал обо всем, общество и политика переставали
занимать его мысли. Ему нравилась и уединенная жизнь и та семейная обстановка, которой
окружила его Индиана. Он восхищался терпением и нравственной силой этой женщины,
он удивлялся контрасту между ее умом и характером, а в особенности тому, что после
всей торжественности, какою был окружен их первый договор, она была так мало требовательна,
довольствовалась редкими, мимолетными минутами счастья, беззаветно и слепо верила
ему. Любовь была для нее совершенно новой и возвышенной страстью, множество тонких
и благородных чувств примешивалось к этой любви, придавая ей силу, непонятную для
Реймона.
Сам он сперва сильно страдал от постоянного присутствия ее мужа или кузена. Он
представлял себе, что эта любовь будет такой же, как и все пережитые им раньше,
но вскоре, под влиянием Индианы, его чувство стало более возвышенным. Покорность,
с какой она переносила постоянный надзор, выражение счастья, с каким она украдкой
смотрела на него, ее глаза, говорившие с ним немым, но красноречивым языком, ее
восторженная улыбка, когда во время разговора случайный намек сближал их сердца,
- все это теперь давало Реймону утонченное и изысканное наслаждение, доступное ему
при его уме, воспитании и культуре.
Какая разница была между целомудренной Индианой, словно не ведавшей, что ее любовь
может прийти к определенной развязке, и другими женщинами, всячески старавшимися
ускорить эту развязку и в то же время притворявшимися, будто они вовсе не хотят
этого. Когда случайно Реймон оставался наедине с Индианой, щеки ее не вспыхивали
румянцем, она не отводила от него в смущении взгляда. Нет, ее глаза, ясные и спокойные,
по-прежнему в упоении смотрели на него, ангельская улыбка не сходила с ее губ, розовых,
как у девочки, не знающей других поцелуев, кроме материнских. Видя, как она доверчива,
полна любви и невинна, как всецело поглощена своим чувством и ничего не подозревает
о мучительном томлении, какое испытывал возлюбленный, находясь у ее ног, Реймон
не осмеливался проявить себя мужчиной, боясь показаться ей недостойным ее мечты,
и из самолюбия сам становился таким же добродетельным, как она.
Госпожа Дельмар была малообразованна, как и все креолки, и до сих пор никогда
не задумывалась над теми серьезными вопросами, которые теперь ежедневно обсуждались
при ней. Воспитывая ее, сэр Ральф, имевший невысокое мнение об уме и способностях
женщин, ограничился тем, что дал ей только некоторые, основные и необходимые для
жизни знания. Она имела слабое понятие о всеобщей истории, и всякие серьезные рассуждения
наводили на нее скуку. Но Реймон, благодаря своему уму и красноречию, вкладывал
в самый сухой предмет столько поэзии и изящества, что она стала прислушиваться к
его речам, пытаясь понять их, а затем робко начала задавать ему такие наивные вопросы,
какие без труда разрешила бы любая десятилетняя девочка, воспитанная в свете. Реймону
нравилось развивать ее нетронутый ум, без сопротивления усваивавший его взгляды.
Но, несмотря на то влияние, которое он оказывал на ее чистую, простую душу, иногда
его софизмы встречали у нее отпор.
Индиана противопоставляла требованиям цивилизации, возведенным в принципы, простые
и ясные законы здравого смысла и человечности, ее возражения дышали неподдельной
искренностью, и хотя они подчас приводили Реймона в замешательство, все же он всегда
восхищался их детской непосредственностью. Он поставил себе задачей обратить ее
постепенно в свою веру, привить ей свои взгляды и прилагал к этому столько старания,
словно занимался серьезной работой. Он был бы горд, если бы сумел заставить ее смотреть
на все его глазами, изменить ее честные и здравые от природы убеждения, но это удавалось
ему с трудом. Возвышенные воззрения сэра Ральфа, его непримиримая ненависть к порокам
общества, его нетерпеливое ожидание торжества новых законов и иных нравов - все
это находило отклик в Индиане благодаря печальным воспоминаниям ее детства. Но иногда
Реймон повергал в прах противника, доказывая, что нелюбовь Ральфа к современности
- чистейший эгоизм. Он горячо описывал свои собственные чувства, свою преданность
королевскому дому, изображая ее героической и даже чреватой опасностями, говорил
о своем уважении к преследуемым ныне верованиям своих предков, о своих религиозных
убеждениях, которые, по его словам, он принимал не рассуждая, чувствуя инстинктивную
потребность в вере. А потом - какое счастье любить своих ближних, сознавать что
связан с современным поколением узами чести и человеколюбия; какая радость оказывать
услуги родине, борясь против опасных нововведений, поддерживая внутренний порядок;
какое блаженство отдать, если это понадобится, всю свою кровь за каплю крови последнего
из своих сограждан! Он очаровывал Индиану искусно нарисованными картинами счастливых
утопий, и ей хотелось любить и уважать то, что любит и уважает Реймон. Что Ральф
эгоист, считалось уже доказанным. Когда он защищал какую-нибудь благородную идею,
ему в ответ улыбались: всем было ясно, что в такие минуты ум и сердце его находятся
в противоречии. Не предпочтительнее ли верить Реймону, у которого такая пламенная,
широкая и открытая душа?
Однако бывали мгновения, когда Реймон почти забывал о своей любви и помнил только
о неприязни к Ральфу. Сидя около госпожи Дельмар, он видел лишь сэра Ральфа, сурового,
холодного и рассудочного сэра Ральфа, который осмеливался нападать на него, человека
высокоодаренного, разбившего наголову стольких славных врагов. Он испытывал даже
некоторое унижение при мысли, что ему приходится бороться с таким ничтожным противником,
и тогда он старался подавить его своим красноречием, пускал в ход весь свой талант,
и ошеломленный Ральф, не умевший быстро соображать, а тем более быстро парировать
удар, чувствовал свою полную беспомощность.
В такие мгновения Индиане казалось, что Реймон совсем не думает о ней. Она ощущала
беспокойство и страх при мысли, что, может быть, все эти благородные, возвышенные
чувства, которые он так красиво выражал, не более как набор пышных слов, насмешливая
болтовня адвоката, с упоением слушающего самого себя и разыгрывающего чувствительную
комедию, чтобы растрогать простодушных слушателей. Она вся дрожала, когда, встречая
его взгляд, догадывалась, что глаза его горят не от радости, не оттого, что она
поняла его, а от удовлетворенного самолюбия, торжествующего победу, ибо ему удалось
отстоять свои взгляды. Тогда ей становилось страшно, и она думала о Ральфе, об этом
эгоисте, к которому все, возможно, были несправедливы. Но Ральф ничего не умел сказать
кстати, чтобы поддержать в ней эти сомнения, а Реймон несколькими словами ловко
рассеивал их.
Итак, в этом доме только один человек чувствовал себя действительно несчастным
и убитым - это был Ральф, родившийся под несчастливой звездой; жизнь ему, бедняге,
никогда не улыбалась и не дарила настоящих и глубоких радостей. Судьба его была
неудачна и безотрадна, а между тем никто не жалел его, и он сам никому ни на что
не жаловался: поистине проклятая судьба, лишенная всякой поэзии, ярких впечатлений
и выдающихся событий, - заурядная, невеселая обывательская жизнь, не скрашенная
ни дружбой, ни любовью; он молча, безропотно продолжал влачить существование с тем
героизмом, который дается любовью к жизни и вечной потребностью на что-то надеяться.
Он был одинок; хотя у него, как и у всех, когда-то были отец и мать, брат, жена,
сын, подруга, но он никогда не видел от них ни любви, ни привязанности. Он чувствовал
себя чужим для всех в жизни, протекавшей безрадостно и бесцветно, и даже не переживал
особенно остро своего несчастья, так как не имел той романтической жалости к самому
себе, которая побуждает искать наслаждение даже в страданиях.
Несмотря на силу характера, этот человек иногда начинал терять веру в добродетель.
Он ненавидел Реймона. Одного слова Ральфа было бы достаточно, чтобы заставить Рамьера
покинуть Ланьи, но он молчал, ибо свято следовал принципу, одному-единственному,
но более сильному, чем все убеждения Реймона; не религия, не монархия, не общество,
не честь и не законы побуждали его к самопожертвованию, а совесть.
Ральф прожил одинокую жизнь и не привык рассчитывать на других, но в одиночестве
он научился познавать самого себя. Он слушался только голоса своего сердца; замкнувшись
в себе, он старался понять причину людской несправедливости и убеждался, что ничем
не заслужил ее. Это даже перестало возмущать его, так как он был невысокого мнения
о своей личности, считая себя ничтожным и заурядным. Ральф понимал, почему люди
равнодушны к нему, он примирился с этим, но в душе сознавал, что сам способен на
все те чувства, которые не мог вызвать к себе в других; и, прощая всем людям, в
отношении самого себя он был нетерпим. Его замкнутость и скрытность создавали впечатление
эгоизма, и, пожалуй, ничто так сильно не походит на эгоизм, как уважение к самому
себе.
