Лодка уносила Индиану с ее небольшим багажом, а вокруг вздымались волны, выла
буря, и гребцы ругались, не стесняясь вслух проклинать ее за ту опасность, которой
они подвергались. Уже два часа тому назад, говорили они, корабль должен был сняться
с якоря, из-за нее капитан упорно отказывался дать приказ об отплытии. Они высказывали
оскорбительные и грубые предположения, и несчастная беглянка молча глотала стыд
и обиду. Один из матросов заметил другому, что им может достаться за грубость по
отношению к любовнице капитана.
- Отстань от меня! - ответил с руганью тот. - Как бы нам не пришлось иметь дело
с акулами; если мы еще и встретимся с капитаном Рандомом, то уж, поверь мне, он
будет не злее их.
- А вот и они, - заметил первый, - кажется, одна уже почуяла нас, я вижу за лодкой
какую-то страшную морду.
- Дурак, ты принимаешь собачью морду за морду морского хищника! Эй ты, четвероногий
пассажир! Тебя, верно, забыли на берегу, но - тысяча чертей! - не придется тебе
отведать наших матросских галет! Нам дан приказ доставить только барышню, а о болонке
разговору не было...
С этими словами он замахнулся веслом, чтобы ударить собаку по голове; в это время
госпожа Дельмар рассеянно, сквозь слезы, взглянула на море и узнала свою красавицу
Офелию, нашедшую ее по следу и теперь вплавь догонявшую лодку. В ту минуту, когда
матрос хотел ударить собаку, волна далеко отбросила ее от лодки, и Индиана услышала
ее жалобный, полный нетерпения визг. Она стала умолять гребцов подобрать Офелию,
те, притворились, что согласны, но когда верное животное подплыло к ним, они с грубым
хохотом размозжили ему череп, и Индиана увидела на волнах труп Офелии - этого преданного
друга, любившего ее больше, чем Реймон. В то же мгновение огромная волна вскинула
лодку на гребень и увлекла ее за собою в бездну; теперь смех матросов сменился отчаянными
ругательствами. Но плоская и легкая пирога вынырнула на поверхность и, птицей взлетев
на гребень, снова погрузилась в бездну, чтобы опять подняться на пенный вал. По
мере того как они удалялись от берега, море становилось менее бурным, и вскоре лодка
поплыла быстро и беспрепятственно по направлению к кораблю. К гребцам вернулось
хорошее настроение, а вместе с ним и способность рассуждать. Они старались как-нибудь
загладить свою грубость по отношению к Индиане, но их заигрывания были еще оскорбительнее,
чем их злоба.
- Успокойтесь, дамочка, - сказал один из них, - вы спасены! Капитан, наверно,
попотчует нас самым лучшим вином из камбуза за то, что мы доставили в целости и
сохранности его драгоценный груз.
Другой сделал вид, будто сожалеет о том, что она сильно вымокла, и прибавил,
что капитан ждет ее не дождется и позаботится о ней. Индиана не шевелилась и молча
в страхе слушала их разговор; она понимала весь ужас своего положения и не видела
другой возможности избегнуть оскорблений, как кинуться в море. Несколько раз она
готова была выброситься из пироги, но сдерживала свое отчаяние, мысленно повторяя:
"Я терплю все эти муки ради него, ради Реймона. Пусть меня забросают грязью,
но я должна жить!"
Она прижала руку к своему измученному сердцу и нащупала кинжал, который из инстинктивной
предосторожности еще утром спрятала на груди. Сознание, что у нее есть оружие, успокоило
ее; это был короткий отточенный стилет, который всегда носил ее отец, - старый испанский
клинок, принадлежавший одному из представителей рода Медина-Сидония, чье имя вместе
с датой - 1300 год - было выгравировано на стальном лезвии клинка. Наверное, этот
стилет не раз обагрялся благородной кровью, им, вероятно, было смыто не одно оскорбление,
наказан не один наглец. Нащупав кинжал, Индиана почувствовала, что и в ее жилах
течет испанская кровь, и смело взошла на корабль с мыслью, что женщине нечего бояться
опасности, раз у нее есть возможность лишить себя жизни и тем избегнуть позора.
Она не захотела мстить своим грубым проводникам, наоборот - щедро наградила их за
услуги. Затем, удалившись в каюту на корме, с тревогой стала ждать часа отплытия.
Наконец рассвело, и на море появилось множество пирог, подвозивших пассажиров
к кораблю. Индиана из своего уголка со страхом всматривалась в лица подъезжающих.
Она боялась увидеть среди них мужа, явившегося за ней. Наконец пушечный выстрел,
возвестивший об отплытии с острова, который был для нее тюрьмой, замер, отозвавшись
эхом в скалах. За кораблем заклубилась пена, а взошедшее солнце озарило радостным
розовым светом белые вершины Салазских гор, которые постепенно скрывались за горизонтом.
Когда корабль отошел на несколько лье, капитан Рандом решил разыграть комедию,
чтобы его не заподозрили в обмане. Он притворился, будто случайно обнаружил госпожу
Дельмар, изобразил удивление, стал расспрашивать матросов, сделал вид, что рассержен,
затем успокоился и, наконец, составил акт о том, что на борту корабля обнаружен
"заяц", - обычная формулировка в подобных случаях.
Здесь позвольте мне закончить свой рассказ об этом плавании. Но я должен прибавить
в оправдание капитана Рандома, что, несмотря на всю его грубость, у него оказалось
достаточно здравого смысла, и он быстро разгадал характер госпожи Дельмар; после
нескольких слабых попыток воспользоваться ее одиночеством капитан, тронутый ее несчастной
судьбой, сделался ее другом и покровителем. Однако порядочность этого человека и
достоинство, с каким держала себя Индиана, не спасли ее от всяких толков, насмешливых
взглядов, оскорбительных предположений, непристойных шуточек и намеков. Это было
настоящей пыткой для бедной женщины в течение всего путешествия; об утомлении, лишениях,
опасностях, тоске и морской болезни я не говорю, потому что она сама считала их
пустяками.
28
Через три дня после того, как письмо было отправлено на остров Бурбон, Реймон
совсем забыл и о письме и о той, кому оно было адресовано. Он почувствовал себя
гораздо лучше и решил поехать в гости к соседям. Имение господина Дельмара, Ланьи,
которое он оставил кредиторам в счет долга, было приобретено богатым промышленником,
неким господином Юбером, человеком предприимчивым, но достойным уважения, мало похожим
на обычных богачей коммерсантов и скорее составлявшим исключение среди людей этого
типа. Новый владелец уже устроился в доме, с которым у Реймона было связано столько
воспоминаний. В саду, где, казалось, еще сохранились на песке следы легких ножек
Нун, в просторных комнатах, где как будто еще раздавался нежный голос Индианы, его
охватило сильное волнение, но вскоре присутствие нового лица изменило направление
его мыслей.
В большой гостиной, на том самом месте, где обычно занималась рукоделием госпожа
Дельмар, теперь сидела за мольбертом высокая и стройная молодая девушка с миндалевидными
глазами, взгляд которых был нежным и в то же время лукавым, ласковым и в то же время
насмешливым. Она развлекалась, срисовывая причудливые стенные фрески. Это была очаровательная
копия, сделанная акварелью, тонкая и остроумная карикатура, носившая отпечаток насмешливого
и изысканного вкуса художницы. Ей нравилось слегка преувеличивать претенциозную
манерность старых фресок, уловив в чопорных фигурках дух мишурного и блестящего
века Людовика XV. На ее рисунке воскресли прежние, поблекшие от времени, краски
оригинала, она верно передала жеманную грацию льстивых царедворцев и одинаково пышно
разряженных маркиз и пастушек. Эту насмешку над историей она назвала _подражанием_.
Она медленно подняла на Реймона свои проницательные глаза, в которых сквозила
какая-то насмешливая обольстительная и коварная ласка, чем напомнила ему почему-то
шекспировскую _Анну Пейдж_. В ее манере держаться не было ни застенчивости, ни излишней
бойкости, ни светской жеманности или неуверенности в себе. У них завязался разговор
на тему о влиянии моды на искусство.
- Не находите ли вы, сударь, что моральный облик эпохи отразился в этой живописи?
- спросила она Реймона, указывая на панель, расписанную пасторалями в стиле Буше.
- Ведь эти барашки ходят, спят и щиплют траву совсем не так, как теперешние. А эта
прелестная прилизанная природа совсем не похожа на настоящую - эти пышные кусты
роз, растущие в чаще леса, где в наше время встречается только шиповник; а ручные
птички - такой породы, по-видимому, больше не существует; а эти атласные розовые
платья, которые не выгорают от солнца? Сколько во всем этом поэзии, неги и счастья,
как чувствуется здесь жизнь, полная покоя, бесполезная и безобидная. Несомненно,
эти смешные фантазии стоят наших мрачных политических разглагольствований. Почему
не родилась я в ту эпоху, - добавила она с улыбкой, - такой легкомысленной и пустой
женщине, как я, гораздо больше пристало заниматься разрисовкой вееров и модами,
чем обсуждать газетные статьи и разбираться в прениях палат!
Господин Юбер оставил молодых людей вдвоем, и постепенно их разговор перешел
на госпожу Дельмар.
- Вы были очень дружны с прежними владельцами здешнего дома, - сказала молодая
девушка, - и с вашей стороны очень любезно приехать к новым хозяевам. Госпожа Дельмар,
говорят, замечательная женщина, - прибавила она, пристально глядя на него, - и,
верно, оставила здесь по себе такие воспоминания, что нам трудно будет заставить
вас забыть о ней.
- Превосходная женщина, - ответил Реймон равнодушно, - и муж ее очень достойный
человек...
- Но, - беспечно возразила молодая девушка, - мне кажется, она больше, чем просто
превосходная женщина. Насколько я помню, ее очаровательная внешность заслуживает
более яркого и поэтического эпитета. Я видела ее два года тому назад на балу у испанского
посланника. Она была обворожительна, вы помните?
Реймон вздрогнул при воспоминании о том вечере, когда он впервые заговорил с
Индианой. Одновременно он припомнил, что на том же балу обратил внимание на изящное
лицо и умные глаза молодой девушки, разговаривающей с ним сейчас. Но тогда он не
осведомился, кто она.
Да и теперь, только уезжая, когда он при прощании говорил господину Юберу комплименты
по адресу его прелестной дочери, он узнал ее имя.
- Я не имею счастья быть ее отцом, - возразил промышленник, - но я вознаградил
себя, удочерив ее. Разве вы не знаете моей истории?
- Я был болен несколько месяцев, - ответил Реймон, - и ничего не знаю о вас.
Я только слышал, сколько добра вы уже сделали в нашей округе.
- Некоторые люди, - продолжал господин Юбер улыбаясь, - ставят мне в большую
заслугу то, что я удочерил мадемуазель де Нанжи. Но вы, сударь, при вашем благородстве,
поймете, что я не мог поступить иначе, ибо так подсказывала мне совесть. Десять
лет тому назад благодаря неустанной работе я нажил большое состояние и, будучи человеком
одиноким и бездетным, стал искать ему применения. Мне представилась возможность
приобрести в Бургундии земли и замок де Нанжи, которые в то время принадлежали государству
и очень мне нравились. Я уже некоторое время владел этим поместьем, когда узнал,
что бывший хозяин живет в жалкой лачуге вдвоем с семилетней внучкой и что они очень
бедствуют. Правда, старик получил вознаграждение за свои земли, но он полностью
отдал эти деньги в уплату долгов, сделанных им в эмиграции. Мне захотелось облегчить
его участь, и я предложил ему поселиться у меня. Но, несмотря на свои несчастья,
он сохранил родовую гордость и отказался жить из милости в доме своих предков; вскоре
после моего прибытия он умер, не пожелав принять от меня ни малейшей услуги. Тогда
я взял к себе его внучку. Маленькой гордой аристократке поневоле пришлось согласиться
на мою помощь; но в этом возрасте предрассудки неглубоки и принятые решения недолговечны.
Очень скоро она привыкла считать меня своим отцом, и я воспитал ее так же, как воспитал
бы собственную дочь. Она щедро вознаградила меня тем счастьем, которым озарена теперь
моя старость. Боясь потерять это счастье, я удочерил мадемуазель де Нанжи и теперь
стремлюсь только к тому, чтобы найти ей хорошего мужа, способного умело управлять
состоянием, которое я ей оставлю.
Незаметно для себя этот достойный человек под влиянием интереса, проявленного
Реймоном к его рассказам, в первое же свидание с откровенностью простолюдина посвятил
его во все свои домашние дела. Тут внимательный собеседник понял, что у него крупное
и прочное состояние, находящееся в полном порядке и ожидающее только хозяина, более
молодого и с более изысканными вкусами, чем добряк Юбер. Реймон почувствовал, что
он, возможно, и есть тот самый человек, который призван выполнить эту приятную обязанность,
и поблагодарил изобретательную судьбу, сумевшую так удачно подстроить все в его
интересах и столкнувшую его при помощи романтической случайности с молодой особой,
равной ему по происхождению, наследницей богатого плебея. Такой счастливый случай
нельзя было упустить, и он принялся действовать со свойственным ему искусством.
К тому же сама наследница была очаровательна, и Реймон готов был забыть о выпавших
на его долю испытаниях.
Что касается госпожи Дельмар, то он не хотел даже и думать о ней. Он гнал прочь
опасения, которые внушало ему посланное им письмо, и старался уверить себя, что
бедная Индиана не поймет его скрытого смысла или что у нее недостанет мужества что-либо
предпринять. Реймону удалось наконец убедить себя в собственной невиновности, ибо
ему было бы очень тяжело признаться в эгоизме. Он не принадлежал к тем простодушным
злодеям, которые появляются на сцене лишь для того, чтобы чистосердечно покаяться
самим себе в присущих им пороках. Порок не любуется своим уродством, так как он
испугался бы собственного изображения, и шекспировский Яго, закоренелый злодей в
своих поступках, поражает неестественностью вложенных в его уста речей, когда, вынужденный
сценическими условностями, разоблачает себя и все тайники своей коварной и порочной
души. Редкий человек может так хладнокровно презирать свою совесть. Обычно он извращает
ее, подчиняет своим требованиям и, когда она уже изломана и исковеркана, обращается
к ней как к снисходительному и податливому наставнику, потакающему его выгодам и
страстям, что не мешает, однако, этому человеку притворяться, будто он боится своей
совести и прислушивается к ней.
Итак, Реймон стал часто бывать в Ланьи, и его посещения были приятны господину
Юберу - вы уже знаете, что Реймон обладал искусством нравиться; вскоре богач только
и мечтал, как бы назвать его своим зятем. Но господин Юбер хотел, чтобы его приемная
дочь сама остановила свой выбор на Реймоне, и предоставил молодым людям полную свободу
ближе познакомиться и узнать друг друга.
Лора де Нанжи не торопилась осчастливить Реймона и очень искусно держала его
на грани сомнений и надежд. Менее великодушная, чем госпожа Дельмар, но более изворотливая,
холодная и льстивая, гордая и в то же время приветливая, она была именно той женщиной,
которая могла покорить Реймона, ибо в такой же мере превосходила его лукавством,
в какой он превосходил в этом отношении Индиану. Она очень скоро поняла, что ее
поклонник домогается ее богатства не меньше, чем ее самой, но она была женщиной
здравомыслящей и не ожидала ничего иного. У нее было слишком много благоразумия,
чтобы мечтать о бескорыстной любви, которая бы не зависела от ее миллионного приданого.
Спокойно, философски смотря на вещи, она примирилась с этим и не осуждала Реймона;
она не презирала его за то, что он расчетлив и практичен, как истый сын своего века,
но слишком хорошо понимала его, чтобы любить.
