Я постучал. Человек, показавшийся на пороге, невольно заставил меня отступить.
Не успел я попросить о приюте, как хозяин молча вежливым жестом пригласил меня войти.
Итак, я вошел и очутился лицом к лицу с сэром Ральфом Брауном.
Прошел год с тех пор, как господин Браун и его спутница вернулись в колонию на
шхуне "Нахандов", и за это время сэра Ральфа видели в городе не более трех раз;
что же касается госпожи Дельмар, то она жила так замкнуто, что многие жители даже
сомневались в ее существовании. Приблизительно в то же время и я впервые прибыл
на остров, и теперешняя встреча с господином Брауном была второй в моей жизни.
Первое наше знакомство оставило во мне неизгладимое впечатление: мы встретились
в Сен-Поле, на берегу моря. Его внешность и манеры сперва не остановили моего внимания,
но затем, когда я из праздного любопытства стал расспрашивать о нем местных жителей
и получил странные и противоречивые ответы, я начал с большим вниманием приглядываться
к отшельнику с озера Берника.
- Грубый и невоспитанный человек, - говорили одни, - полное ничтожество! Единственное
его достоинство, что он вечно молчит.
- Человек исключительно образованный и серьезный, - говорили другие, - но такого
высокого мнения о себе, такой гордец, что не желает даже разговаривать с простыми
смертными.
- Он любит только самого себя, - говорили третьи, - посредственный, но неглупый,
невероятный эгоист; говорят даже, что он совершенный нелюдим.
- Разве вы о нем ничего не знаете? - спросил меня один юноша, выросший в колонии
и отличавшийся благодаря этому узостью провинциальных взглядов. - Это дурной человек,
негодяй, подло отравивший своего друга ради того, чтобы жениться на его жене.
Такое мнение настолько ошеломило меня, что я обратился к пожилому колонисту,
человеку, как я знал, рассудительному.
На мой вопрошающий взгляд, настойчиво требовавший разъяснения этих загадок, он
ответил:
- Когда-то сэр Ральф был светским человеком, его уважали, но не любили за замкнутый
и необщительный нрав. Вот все, что я могу сказать о нем, так как со времени той
злополучной истории я с ним не встречался.
- Какой истории? - спросил я.
И мне рассказали о внезапной смерти полковника Дельмара, о бегстве его жены в
ту же ночь, об отъезде и возвращении господина Брауна. Загадочные обстоятельства
этих событий не были выяснены, несмотря на судебное расследование; никто не мог
доказать вины бежавшей. Прокурор прекратил следствие, но все знали о пристрастном
отношении властей к господину Брауну, и общественное мнение было возмущено тем,
что дело, запятнавшее двух людей такими ужасными подозрениями, не было разобрано.
Подозрения больше всего, казалось, подтверждались тем, что оба, тайком возвратившись
в колонию, поселились в пустынном ущелье Берника. По мнению людей, они бежали с
острова, чтобы дать делу заглохнуть; но во Франции высшее общество отвергло их,
им пришлось уехать обратно и укрыться подальше, дабы в уединении спокойно наслаждаться
своей преступной любовью.
Но слухи эти полностью опровергались: говорили - и это последнее сообщение исходило
от людей наиболее осведомленных, - что госпожа Дельмар никогда не чувствовала симпатии,
а скорее питала отвращение к своему кузену господину Брауну.
Потому-то я тогда внимательно, я сказал бы даже - пристально, стал вглядываться
в героя столь странных рассказов. Он сидел на тюке товаров, ожидая возвращения матроса,
с которым договорился о какой-то покупке; его синие, как море, глаза, спокойные
и мечтательные, были устремлены вдаль. Черты его лица выражали полнейшую безмятежность;
в этом здоровом и мощном организме все, казалось, находилось в равновесии, и ничто
не нарушало общей гармонии; поклялся бы, что его напрасно так зло оклеветали, что
на совести этого человека нет никакого преступления, что даже в мыслях он не способен
на это и что его сердце и руки так же непорочны, как и его чистый лоб.
Вдруг рассеянный взгляд баронета остановился на мне, - я смотрел на него с жадным
и нескрываемым любопытством. Сконфузившись, как пойманный с поличным вор, я в смущении
опустил глаза, ибо увидел, что сэр Ральф смотрит на меня со строгим упреком. С тех
пор невольно я часто думал о нем, он даже снился мне, и эти мысли вызывали во мне
смутное беспокойство, непонятное волнение, точно какой-то магнетический ток исходил
от этого человека с такой необычайной судьбой.
У меня появилось сильное и настойчивое желание поближе узнать сэра Ральфа, но
я предпочел бы наблюдать за ним издали, так, чтобы он сам не видел меня. Мне казалось,
что я в чем-то виноват перед ним. Холодная ясность его взгляда приводила меня в
трепет. Этот человек, должно быть, обладал либо исключительным нравственным превосходством,
либо невероятным коварством, и я чувствовал себя перед ним ничтожным и мелким.
Он принял меня учтиво, но сдержанно и без суеты. Провел к себе в комнату, предложил
переодеться во все сухое, а затем познакомил со своей подругой жизни, которая уже
ждала нас за столом.
При виде ее красоты и молодости (ей казалось не больше восемнадцати лет), любуясь
ее свежестью и очарованием, слушая ее нежный голос, я почувствовал какое-то болезненное
волнение. У меня тотчас же явилась мысль, что эта женщина или очень преступна, или
очень несчастна, или она действительно виновата в ужасном злодеянии, или напрасно
заклеймена позорным обвинением.
Целую неделю вышедшие из берегов реки, затопленные равнины, дожди и ветры удерживали
меня в Бернике; но вот выглянуло солнце, а я все еще не думал расставаться со своими
гостеприимными хозяевами.
Ни тот, ни другой не обладали ни внешним блеском, ни остроумием, но все, что
они говорили, было значительно или очень приятно; они жили сердцем, а не умом. Индиана
была малообразованна, но это не было грубое невежество, происходящее от лени, небрежности
или ограниченности. Ей страстно хотелось приобрести те знания, которые она не смогла
получить из-за трудных обстоятельств своей жизни; может быть, с ее стороны было
известным кокетством постоянно обращаться с вопросами к сэру Ральфу, чтобы дать
ему возможность блеснуть передо мной своими обширными и разнообразными познаниями.
Она была весела, но без излишней живости; в ее манерах была грустная медлительность,
свойственная креолкам, и в ней мне это казалось особенно пленительным; ее необычайно
кроткие глаза как будто говорили о жизни, полной страдания и горя; даже когда ее
губы улыбались, взгляд ее оставался печальным, но эта печаль словно отражала думы
о выпавшем на ее долю счастье и трогательную благодарность судьбе.
Как-то утром я сказал им, что мне пора наконец уходить.
- Как, уже? - спросили они.
Это было сказано так искренне и сердечно, что я решил остаться еще на некоторое
время. Мне хотелось во что бы то ни стало узнать от сэра Ральфа всю их историю;
но ужасные подозрения, запавшие в мою душу, вызывали во мне непреодолимую робость.
Я попытался побороть ее.
- Послушайте, - сказал я, - люди - страшные мерзавцы, они наговорили мне про
вас много дурного. Познакомившись с вами, я этому больше не удивляюсь. Ваша жизнь
была, по-видимому, настолько прекрасна, что ее решили оклеветать.
Я внезапно остановился при виде наивного изумления, появившегося на лице госпожи
Дельмар. Тогда я понял, что она ничего не знает об отвратительных слухах, распространявшихся
на ее счет. А на лице сэра Ральфа появилось высокомерное и недовольное выражение.
Я встал, чтобы проститься с ними, сконфуженный и огорченный, уничтоженный взглядом
господина Брауна, напомнившим мне о нашей первой встрече и о немой беседе, происшедшей
между нами на берегу моря.
В отчаянии от того, что приходится при таких условиях навсегда расставаться с
этим прекрасным человеком, упрекая себя за те оскорбление и обиду, которые я нанес
ему в благодарность за счастливые дни, проведенные в его доме, я почувствовал, что
сердце у меня сжалось, и горько заплакал.
- Молодой человек, - промолвил он, взяв меня за руку, - останьтесь с нами еще
на день. Я не могу отпустить так нашего единственного друга. - Затем, когда госпожа
Дельмар вышла из комнаты, он продолжал: - Я понял вас и расскажу вам свою жизнь,
но не в присутствии Индианы: есть раны, которые не следует бередить.
Вечером мы пошли прогуляться по лесу. Буря сорвала всю листву с деревьев, таких
зеленых и красивых всего две недели тому назад, но теперь они уже снова покрывались
толстыми смолистыми почками. Птицы и насекомые вернулись в свои владения. Новые
бутоны распускались на месте увядших цветов. Ручьи стремительно освобождались от
песка, нанесенного в их русло. Здоровая и счастливая жизнь опять вступала в свои
права.
- Посмотрите, - сказал Ральф, - с какой поразительной быстротой прекрасная и
богатая природа залечивает свои раны. Не кажется ли вам, что она как бы стыдится
потерять время и всеми силами старается в несколько дней проделать работу целого
года?
- И ей удается это, - заметила госпожа Дельмар. - Я помню прошлогодние бури:
через месяц от них не оставалось и следа.
- То же бывает и с разбитым сердцем, - сказал я ей, - если счастье к нему возвращается,
оно быстро расцветает и вновь обретает молодость.
Индиана протянула мне руку и посмотрела на господина Брауна с выражением бесконечной
нежности и счастья.
Когда настала ночь и она ушла к себе в спальню, сэр Ральф, усадив меня рядом
с собой на скамейке в саду, рассказал мне свою историю, начав ее с того места, где
мы остановились в предыдущей главе.
Вдруг он умолк и, казалось, совсем забыл о моем присутствии.
Крайне заинтересованный всем услышанным, я решился прервать его размышления и
задать ему последний вопрос.
Он вздрогнул, как человек, очнувшийся от сна, но затем, добродушно улыбнувшись,
ответил:
- Мой юный друг, есть воспоминания, о которых не следует рассказывать, дабы не
нарушать их святости. Скажу вам только одно - я тогда твердо решил умереть вместе
с Индианой. Но, верно, небо не захотело принять от нас подобной жертвы. Врач, вероятно,
сказал бы вам, что у меня закружилась голова и я пошел не по той тропинке. Но я
не врач и предпочитаю думать, что ангел Авраама и Товия, этот прекрасный белоснежный
ангел с голубыми глазами и золотым поясом, какого вы часто видели в ваших детских
сновидениях, спустился на лунном луче и, паря в брызгах водопада, распростер свои
серебристые крылья над моей нежной подругой. Единственное, о чем я могу сказать
с уверенностью, это то, что луна совершенно скрылась за вершинами гор, а мирное
журчание водопада не было потревожено ни единым зловещим звуком. Птицы, спавшие
на скалах, встрепенулись, лишь когда белая полоса показалась на горизонте; и первый
луч солнца, озаривший заросли померанцевых деревьев, застал меня на коленях, славящим
бога.
Не думайте, однако, что я без колебаний принял неожиданное счастье, возрождавшее
меня к новой жизни. Я даже боялся представить себе лучезарное будущее, которое ожидало
меня; и когда Индиана открыла глаза и улыбнулась мне, я показал ей на водопад и
стал говорить о смерти.
"Если вы не жалеете, что дожили до сегодняшнего утра, - сказал я, - то мы можем
признаться друг другу, что вкусили счастье во всей его полноте и теперь нам тем
более следует расстаться с жизнью, потому что завтра моя звезда может померкнуть.
Кто знает, быть может, покинув эти места и выйдя из состояния безумного опьянения,
в какое повергли меня мысли о любви и смерти, я вновь превращусь в того бесчувственного
человека, которого вы презирали еще вчера. Не покраснеете ли вы за себя, если я
опять стану таким, как прежде? Ах, Индиана, избавьте меня от этого ужасного горя,
это было бы последним ударом судьбы".
"Разве вы сомневаетесь в своем сердце, Ральф? - спросила Индиана, и на лице ее
появилось очаровательное выражение нежности и доверия. - Или мое сердце вам кажется
недостаточно надежным?"
Сказать ли вам правду? Первые дни я не был счастлив. Я не сомневался в искренности
Индианы, но будущее пугало меня. В продолжение тридцати лет я относился к себе с
недоверием, и мне трудно было в один день свыкнуться с мыслью, что я могу нравиться
и быть любимым. Минутами на меня нападали сомнения и страх; не раз я жалел о том,
что не бросился в озеро в тот миг, когда одно слово Индианы даровало мне счастье.
У нее, по-видимому, тоже бывали такие минуты, когда грусть снова овладевала ею;
она с трудом отучала себя от страданий, так как душа свыкается с горем, сживается
с ним и очень медленно отрывается от него. Но я должен отдать справедливость этой,
женщине: она никогда не пожалела о Реймоне, она забыла его настолько, что у нее
не осталось к нему даже ненависти.
И вот, как это бывает при настоящей и глубокой любви, время не уменьшило нашей
привязанности, а наоборот - укрепило и увеличило ее. С каждым днем наше чувство
приобретало новую силу, потому что с каждым днем мы все больше уважали и ценили
друг друга. Постепенно наши страхи исчезли, и, видя, как легко было рассеять все
наши сомнения, мы с улыбкой признались, что виноваты оба, ибо были трусами и боялись
своего счастья. И с этого времени мы спокойно наслаждаемся нашей любовью.
Ральф замолчал, и несколько мгновений мы оба сидели молча, погруженные в благоговейное
раздумье.
- Не буду говорить вам о моем счастье, - снова начал он, сжимая мне руку. - Если
есть страдания, о которых не говорят и которые окутывают душу как бы смертным саваном,
существуют и радости, навсегда затаенные в человеческом сердце, потому что их нельзя
выразить ни одним земным словом. Впрочем, если бы даже какой-нибудь ангел спустился
с небес на эти цветущие ветви и рассказал вам о них, вы все равно не поняли бы его,
молодой человек, так как жизненные бури и грозы еще не коснулись вас. Увы, душа,
никогда не страдавшая, не может постичь счастья! Что же касается наших преступлений,
- прибавил он с улыбкой, - то...
- О! - воскликнул я со слезами на глазах.
- Послушайте, - тотчас же перебил меня Ральф, - вы прожили с преступниками ущелья
Берника очень недолго, но и одного часа вам было достаточно, чтобы узнать нашу жизнь.
Все дни ее похожи один на другой, все они одинаково спокойны и прекрасны и протекают
так же быстро, как чистые дни нашего детства. Каждый вечер мы благодарим небо и
каждое утро молим его послать нам те же радости и горести, что и накануне. Большую
часть нашего дохода мы тратим на выкуп больных негров. Это и есть главная причина
всех тех недоброжелательных слухов, которые распускают про нас колонисты. Как жаль,
что мы не настолько богаты, чтобы освободить всех, кто находится в рабстве! Наши
слуги - это наши друзья: они разделяют наши радости, а мы заботимся об их нуждах.
Так проходит наша жизнь - без горя, без сожалений. Мы редко говорим о прошлом и
так ж редко о будущем. Мы вспоминаем прошлое без горечи смело смотрим вперед. Если
нам на глаза навертываются иногда слезы, то ведь бывают слезы блаженства, и только
тяжелое горе не знает их.
