Реймон почувствовал непреодолимое отвращение при мысли о том, что он войдет в
дом госпожи Дельмар в качестве возлюбленного ее горничной. Однако пришлось уступить.
Нун быстро шла впереди него, к тому же свидание предстояло решающее.
Они прошли через двор, Нун успокоила лаявших собак, бесшумно открыла двери и,
взяв его за руку, молча повела по темным коридорам. Наконец они вошли в круглую
комнату, изящно и просто обставленную, где цветущие померанцевые деревья разливали
свое тонкое благоухание. В канделябрах горели восковые свечи.
Нун усыпала паркет лепестками бенгальских роз, разбросала фиалки по дивану; нежное
тепло ласкало тело; хрусталь сверкал на столе среди спелых фруктов, красиво уложенных
на зеленом мху в корзинках.
Ослепленный внезапным переходом от мрака к яркому свету, Реймон в первую минуту
растерялся, но почти тотчас же понял, где он находится. Изысканный вкус и целомудренная
простота обстановки - на полках красного дерева романы и книги о путешествиях, пяльцы
с красивым и ярким вышиванием - немым свидетелем терпения и грусти, арфа, чьи струны,
казалось, еще трепетали тоской и надеждой, гравюры, изображающие пастушескую любовь
Павла и Виргинии, горные вершины острова Бурбон и лазурную бухту Сен-Поля, в особенности
же узкая кровать, наполовину скрытая кисейным пологом, белая и девственная, с пальмовой
веткой у изголовья, сорванной, вероятно, в день отъезда из родных мест, - все, все
говорило ему о госпоже Дельмар. И Реймона охватило странное волнение при мысли,
что закутанная женщина, которая привела его сюда, может быть и есть сама Индиана.
Точно в подтверждение этой фантазии, он увидел напротив себя в зеркале отражение
дамы в белом нарядном платье, в тот момент, когда она, приехав на бал, сбрасывает
с себя шубку и предстает перед взорами всех, ослепительная, полуобнаженная, в ярком
освещении зала. Но это заблуждение длилось всего секунду. Индиана, конечно, была
бы одета гораздо скромнее. Она прикрыла бы грудь густым тюлем; возможно, она украсила
бы волосы живыми камелиями, но вряд ли расположила бы их на своей голове в таком
соблазнительном беспорядке. Она могла бы надеть атласные туфельки, но ее целомудренные
одежды никогда не выдали бы тайн ее стройных ножек.
Нун была выше и полнее госпожи Дельмар, и видно было, что она нарядилась в чужое
платье. Она была прелестна, но в ней не было благородного изящества. Она была красива,
но это была женщина, а не фея. Она сулила наслаждение, но не могла дать блаженства.
Реймон, не поворачивая головы, оглядел ее в зеркале, а затем перевел взгляд на
то, в чем отражался чистый облик Индианы: на музыкальные инструменты, картины и
на узкую девичью кровать. Его опьянял легкий запах, оставшийся в этом святилище
от ее присутствия, он трепетал при мысли о том дне, когда сама Индиана откроет для
него двери этого рая. А Нун, скрестив руки, стояла за его спиной и восторженно смотрела
на него, уверенная, что он очарован ее стараниями понравиться ему. Наконец он прервал
молчание:
- Благодарю вас за все приготовления, которые вы сделали ради меня, в особенности
же за то, что вы привели меня сюда, но я уже достаточно насладился этим очаровательным
сюрпризом. Пойдемте отсюда, в этой комнате нам не место: я обязан уважать госпожу
Дельмар даже в ее отсутствие.
- Это жестоко, - ответила Нун; она не поняла его, но видела, что он холоден и
недоволен. - Очень жестоко! Я надеялась вам понравиться, а вы меня отталкиваете.
- Нет, дорогая Нун, я вас не отталкиваю и никогда не оттолкну. Я пришел, чтобы
серьезно поговорить с вами и доказать свою привязанность. Я очень признателен вам
за желание понравиться мне, но я предпочитаю видеть вас без этих чужих украшений
- ваша юность и красота не требуют никаких уборов.
Нун, только наполовину поняв, что он хотел ей сказать, горько заплакала:
- Какая я несчастная! Я просто ненавижу себя, раз я вам больше не нравлюсь...
Я должна была предвидеть, что вы скоро разлюбите меня, бедную, необразованную девушку.
Я ни в чем вас не упрекаю, - я знала, что вы на мне не женитесь. Но если б вы любили
меня по-прежнему, я бы пожертвовала всем, ни о чем бы ни жалела, безропотно перенесла
бы все. Увы, я погибла, я опозорена!.. Меня, наверное, выгонят. У меня родится ребенок,
он будет еще несчастнее, чем я, и никто меня не пожалеет!.. Каждый будет считать
себя вправе всячески унижать меня. Но знайте, я перенесла бы это с радостью, если
бы вы все еще любили меня.
Нун долго не могла успокоиться. Правда, она выражала свое горе не теми словами,
что я здесь привожу, но высказывала те же мысли и говорила во сто раз лучше меня.
В чем кроется секрет красноречия, которое вдруг появляется у невежественного и примитивного
человека под влиянием настоящей страсти и глубокого страдания? Слова тогда приобретают
какое-то иное, необычное значение. Обыденные фразы звучат трагически под влиянием
чувства, которым они продиктованы, и благодаря выражению, с каким они произносятся.
В такие минуты самая простая женщина точно преображается и в пылу волнения становится
красноречивой и говорит убедительнее, чем женщина с воспитанием, привыкшая сдерживаться
и владеть собой.
Реймон был польщен тем, что сумел внушить такую беззаветную любовь; благодарность
и жалость к Нун, а отчасти и удовлетворенное тщеславие, зажгли в нем на мгновение
ответное чувство.
Нун задыхалась от слез. Она сорвала цветы, украшавшие ее голову, и длинные волосы
рассыпались по ее полным, красивым плечам. Если бы не ореол страдания и покорности
судьбе, окружавший госпожу Дельмар и придававший ей особый интерес в глазах Реймона,
Нун в этот миг совсем затмила бы ее своею красотой. Она была прекрасна в порыве
любви и горя. Побежденный Реймон привлек ее к себе, усадил рядом с собой на диван
и, придвинув маленький столик с графинами, налил ей немного апельсиновой воды в
позолоченный бокал. Его внимание, больше чем прохладительный напиток, подействовало
на Нун. Немного успокоившись, она вытерла глаза и бросилась к его ногам.
- Люби меня по-прежнему, - сказала она, страстно обнимая его колени. - Повтори
еще раз, что ты меня любишь, и ты исцелишь, ты спасешь меня! Поцелуй меня как раньше,
и я никогда не пожалею, что погубила себя, дав тебе несколько часов наслаждения!
Она обняла его своими смуглыми, нежными руками, окутала длинными волосами, ее
большие черные глаза горели огнем страсти, и она захватила его своим пылким желанием,
той восточной негой, которая покоряет волю и заставляет молчать рассудок. Реймон
забыл все: принятое решение, свою новую любовь, место, где он находился. И ответил
ласками на безумные ласки Нун. Он пил с ней из одного бокала, и от крепких вин,
в изобилии стоявших перед ними на столике, оба окончательно потеряли рассудок.
Понемногу обрывки смутных воспоминаний об Индиане стали возникать в одурманенном
мозгу Реймона. Образ Нун, отраженный стенными зеркалами, расположенными друг против
друга, множился до бесконечности, и казалось, что комнату населяет толпа призраков.
Реймон старался различить в этом двойном отражении более нежные черты, и ему стало
казаться, будто в одном из дальних и смутных обликов он узнает гибкую и стройную
фигуру госпожи Дельмар.
Нун, охмелев от непривычных для нее возбуждающих напитков, не отдавала себе отчета
в странных речах своего возлюбленного. Если бы она не была в таком же опьянении,
как он, она поняла бы, что даже в разгаре страсти Реймон думает о другой. Она поняла
бы, что он целует шарф и ленты, принадлежащие Индиане, вдыхает аромат ее духов,
сжимает в своих горячих руках шелк, покрывавший прежде ее грудь. Нун принимала на
свой счет восторги своего возлюбленного, в то время как Реймон видел не ее, а только
платье Индианы, которое она надела. Целуя черные волосы Нун, он мысленно целовал
черные локоны Индианы. Индиану видел он в пламени пунша, зажженного рукою Нун. Это
она манила его и улыбалась ему из-за белого прозрачного полога; о ней он мечтал
даже в ту минуту, когда, опьяненный вином и любовью, увлек на это скромное, девственное
ложе свою обезумевшую от страсти креолку.
Когда Реймон проснулся, рассвет уже пробивался сквозь ставни; он не скоро пришел
в себя и долго лежал неподвижно, думая, что видит во сне и комнату и кровать, на
которой лежит. В спальне госпожи Дельмар все уже было приведено в порядок. Нун,
уснувшая накануне королевой, утром снова проснулась горничной. Она унесла цветы
и убрала остатки ужина. Мебель стояла на своих местах, ничто не выдавало любовной
оргии прошедшей ночи, и комната Индианы вновь обрела свой невинный и благопристойный
вид.
Подавленный стыдом, Реймон встал и хотел уйти, но оказалось, что он заперт. Окно
находилось на высоте тридцати футов, и ему поневоле пришлось остаться в комнате,
где он, подобно прикованному к колесу Иксиону, должен был мучиться угрызениями совести.
Он упал на колени перед измятой и оскверненной им постелью, от одного вида которой
сгорал со стыда.
- О Индиана, - воскликнул он, ломая руки, - как я тебя оскорбил! Сможешь ли ты
простить мне такое святотатство? Но если б даже ты и простила меня, я сам не прощу
себе этого. Гони меня теперь прочь, нежная и доверчивая Индиана, ведь ты не знаешь,
какому грубому и низкому человеку хочешь ты отдать сокровища твоей невинности! Гони
прочь, презирай меня - меня, не пощадившего этого чистого и священного приюта, меня,
упившегося, как лакей, твоими винами вместе с твоей служанкой, меня, осквернившего
своим нечистым дыханием и гнусными поцелуями твои одежды, которые надела на себя
другая! Я не побоялся отравить мир твоих одиноких ночей, позволил соблазну и блуду
проникнуть на это ложе, которое уважал даже твой собственный муж! Как сможешь ты
впредь найти покой под этим пологом, над тайной которого я надругался? Какие грешные
сновидения, какие нечистые мысли будут отныне томить и иссушать твой бедный мозг?
Какие порочные и дерзкие образы начнут витать вокруг твоего девственного ложа? Какое
целомудренное божество захочет теперь оберегать твой сон, чистый, как сон ребенка?
Разве не обратил я в бегство ангела, охранявшего твое изголовье, разве не открыл
путь в твой альков демону сладострастия, разве не продал ему твоей души? Что, если
безумная страсть, сжигающая тело этой чувственной креолки, пристанет теперь к тебе,
подобно одежде Деяниры, и истерзает тебя? О, я несчастный, несчастный преступник!
Если б я мог смыть своей кровью позор, которым запятнал твое ложе!
И Реймон горько рыдал у постели Индианы.
Вошла Нун в передничке и Мадрасе. Увидя Реймона, стоящего на коленях, она решила,
что он молится. Она не знала, что светские люди не привыкли молиться, и молча ждала,
когда он соблаговолит обратить на нее внимание.
Увидев ее, Реймон почувствовал смущение и гнев, но не посмел ни упрекнуть ее,
ни обратиться к ней с дружеским словом.
- Почему вы заперли меня? - спросил он наконец. - Подумали ли вы о том, что уже
светло и я не могу уйти, не скомпрометировав вас?
- Вам незачем уходить, - ласково ответила Нун. - В доме никого нет, никто не
узнает, что вы здесь; садовник не бывает совсем на этой половине - ключи от нее
находятся только у меня. Сегодняшний день вы проведете со мной, вы мой пленник!
Ее план привел Реймона в отчаяние; он чувствовал теперь к своей возлюбленной
только отвращение. Но ему пришлось подчиниться; к тому же, несмотря на все муки,
которые он испытывал в этой комнате, какие-то непреодолимые чары удерживали его
здесь.
Когда Нун ушла, чтобы принести ему завтрак, он стал рассматривать при дневном
свете окружавшие его предметы - немых свидетелей одиночества Индианы. Он перелистал
несколько книг, раскрыл ее альбом, потом быстро закрыл его, боясь снова оскорбить
ее нескромным проникновением в ее женские тайны. Затем он начал ходить по комнате
и вдруг заметил на стене, напротив кровати госпожи Дельмар, большую картину в дорогой
раме, затянутую густой кисеей.
А что, если это портрет Индианы? Сгорая от нетерпения, забыв свои благие намерения,
Реймон вскочил на стул, отколол кисею и с удивлением увидел портрет красивого молодого
человека, изображенного во весь рост.
8
- Мне кажется, я где-то видел это лицо, - сказал он Нун, стараясь казаться равнодушным.
- Ах, как нехорошо, сударь, - ответила она, ставя завтрак на стол, - нехорошо,
что вы хотите узнать сердечные тайны моей хозяйки.
При этих словах Реймон побледнел.
- Сердечные тайны? - сказал он. - Если это действительно сердечная тайна и ты
о ней знаешь, Нун, зачем же ты привела меня сюда?
- Какая там тайна, - сказала с улыбкой Нун, - господин Дельмар сам помогал вешать
сюда портрет сэра Ральфа. Разве заведешь сердечные тайны при таком ревнивом муже?
- Сэр Ральф, говоришь ты, кто это сэр Ральф? - спросил Реймон.
- Сэр Рудольф Браун - двоюродный брат госпожи Дельмар. Ее друг детства, да, можно
сказать, и мой также. Он такой добрый!
Реймон с удивлением и беспокойством разглядывал портрет.
Мы уже упоминали, что сэр Ральф, несмотря на свое невыразительное лицо, обладал
красивой внешностью; белый, румяный, высокого роста, с густой шевелюрой, всегда
безукоризненно одетый, он, пожалуй, не мог бы вскружить какую-нибудь романтическую
головку, но, несомненно, мог понравиться особе положительной. Флегматичный баронет
был изображен в охотничьем костюме, приблизительно таким, каким мы видели его в
первой главе нашей повести, окруженный своими собаками, с красавицей Офелией на
переднем плане, которую из-за ее серебристой шерсти и чистоты шотландской породы
поставили впереди всех. В одной руке сэр Ральф держал охотничий рог, а в другой
- поводья великолепного английского скакуна, серого в яблоках, занимавшего почти
весь задний план. Это была прекрасно исполненная картина, настоящий фамильный портрет,
где каждая мелочь, каждая деталь была выписана с кропотливой добросовестностью.
Портрет этот мог бы растрогать до слез кормилицу, вызвать громкий лай собак и привести
в восторг портного. Невыразительнее его был только сам оригинал.
Несмотря на это, он привел Реймона в бешенство.
"Как, - подумал он, - этот молодой широкоплечий англичанин пользуется привилегией
находиться в спальне госпожи Дельмар! Его дурацкое изображение всегда здесь в качестве
равнодушного свидетеля самых сокровенных минут ее жизни! Он наблюдает за ней, охраняет
ее, следит за всеми ее движениями, ежечасно владеет ею! Ночью он видит, как она
спит, и проникает в тайны ее снов; утром, когда она, вся в белом, встает с кровати,
вздрагивая от холода, он видит, как она спускает на ковер нежную босую ножку; когда
она, одеваясь, старательно задергивает на окне занавески, запрещая даже дневному
свету нескромно касаться ее, когда она думает, что одна в комнате и скрыта от чужих
глаз, - его наглая физиономия глядит на нее и взор его упивается ее прелестями!
Этот мужчина в охотничьих сапогах присутствует при ее одевании!"
