Госпожа Дельмар проплакала всю ночь. На берегу небольшой речки, пересекавшей
парк, она опустилась на траву, побелевшую от утреннего инея. Был конец марта, природа
еще только пробуждалась; утро, хотя и холодное, было прекрасно: клочья тумана разорванной
пеленой лежали на воде, птицы начинали петь свои весенние любовные песни.
Индиана почувствовала облегчение, и какое-то благоговейное чувство охватило ее
душу.
"Богу было угодно, - решила она, - послать мне испытание, дабы я прозрела. И
это счастье для меня: этот человек, несомненно, увлек бы меня на путь порока, он
погубил бы меня, а теперь я знаю все его низменные побуждения и не позволю бурной
и пагубной страсти, бушующей в его сердце, соблазнить меня. Я буду любить своего
мужа... Я постараюсь! Во всяком случае, я буду ему покорна, сделаю все, чтобы он
был счастлив, не буду ни в чем противоречить ему. Буду избегать всего, что могло
бы вызвать его ревность, так как знаю теперь цену тому лживому красноречию, которым
опутывают нас мужчины. А может быть, бог сжалится над моими страданиями и пошлет
мне скорую смерть".
За ивами, растущими на противоположном берегу, послышался шум мельницы, приводящей
в движение машины на фабрике господина Дельмара. Река, забурлив, стремительно хлынула
в только что открытые шлюзы; госпожа Дельмар следила грустным взором за ее быстрым
течением и вдруг заметила на воде, среди тростника, какую-то темную массу, которую
течение старалось увлечь за собою. Она встала, наклонилась над водой и ясно увидела
женскую одежду - одежду, слишком хорошо ей знакомую. Ужас сковал госпожу Дельмар,
а вода все прибывала, течение подхватило мертвое тело, застрявшее в камышах, и понесло
его все ближе и ближе к тому месту, где она стояла. На ее отчаянный крик прибежали
рабочие с фабрики. Госпожа Дельмар без чувств лежала на берегу, а по реке плыло
тело Нун.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
9
Прошло два месяца. Ничто не изменилось в Ланьи, в том доме, куда я вас ввел однажды
осенним вечером. Только теперь вокруг цвела весна, оживляя красные стены, выложенные
серым камнем, и шиферную крышу, пожелтевшую от покрывающего ее столетнего мха.
Семья наслаждалась тишиной и благоуханием вечера. Заходящее солнце золотило стекла
окон, и шум фабрики смешивался со звуками, доносившимися с фермы. Господин Дельмар,
усевшись на ступеньку крыльца, занимался стрельбой по пролетающим мимо ласточкам.
Индиана, вышивавшая в пяльцах в гостиной, выглядывала по временам и печально смотрела
во двор на жестокое развлечение полковника. Офелия прыгала, лаяла и всячески проявляла
свое негодование по поводу такой непривычной для нее охоты, а сэр Ральф, сидя верхом
на каменных перилах лестницы, курил сигару и, по своему обыкновению, бесстрастно
взирал на радости и горести окружающих.
- Индиана! - воскликнул полковник, отложив ружье. - Бросьте работу, вы трудитесь
так, словно получаете поденную плату.
- Еще совсем светло, - ответила госпожа Дельмар.
- Неважно, сядьте поближе к окну, мне надо вам что-то сказать.
Индиана повиновалась, и полковник, подойдя к окну, обратился к ней тем шутливым
тоном, какой свойствен иногда старым и ревнивым мужьям:
- Вы сегодня хорошо поработали и весь день были паинькой, за это я скажу вам
нечто приятное.
Госпожа Дельмар заставила себя улыбнуться. Такая улыбка привела бы в отчаяние
другого, более тонкого, чем полковник, человека.
- Дело в том, - продолжал он, - что, желая вас развлечь, я пригласил к нам на
завтрак одного из ваших преданных поклонников. Вы, плутовка, конечно, спросите -
кого, потому что их у вас целая коллекция.
- Вероятно, нашего старичка священника, - сказала госпожа Дельмар, на которую
веселое настроение мужа всегда нагоняло еще большую тоску.
- Вовсе нет!
- Так, значит, мэра из Шайн или старого нотариуса из Фонтенебло.
- Женская хитрость! Вы прекрасно знаете, что не о них идет речь. Ну-ка, Ральф,
подскажите вы ей то имя, которое вертится у нее на языке, - она почему-то не хочет
сама его произнести.
- К чему столько приготовлений, когда можно просто сообщить о приезде господина
де Рамьера? - спокойно произнес сэр Ральф, бросая сигару. - Я полагаю, что для Индианы
это совершенно безразлично.
Госпожа Дельмар почувствовала, как вся кровь бросилась ей в лицо; она отвернулась,
делая вид, будто что-то разыскивает, а затем, немного овладев собой, снова подошла
к окну.
- Надеюсь, это шутка, - сказала она, дрожа всем телом.
- Напротив, совершенно серьезно. Вы увидите его здесь завтра в одиннадцать утра.
- Как, вы примете человека, который проник к вам в дом, чтобы овладеть вашим
секретом, и которого вы едва не убили, как злодея? Вы оба слишком миролюбивы, если
забываете такие обиды.
- Вы мне сами подали пример, моя дорогая, оказав ему благосклонный прием, когда
он нанес визит вашей тетушке.
Индиана побледнела.
- Я совсем не отношу этого визита на свой счет, - торопливо возразила она, -
и так мало польщена им, что на вашем месте я бы его не приглашала.
- До чего женщины лживы и хитры по самой своей природе! Ведь вы же танцевали
с ним на балу чуть не целый вечер - так мне по крайней мере рассказывали.
- Вам сказали неправду.
- Госпожа Карвахаль сама мне об этом рассказала. Впрочем, не старайтесь оправдываться.
Я не вижу тут ничего плохого, поскольку ваша тетка желала этого знакомства и способствовала
ему. А господин Рамьер давно его добивался. Он оказал несколько важных услуг моему
предприятию, причем сделал это очень деликатно и почти без моего ведома, а так как
я далеко не такой свирепый, как вы утверждаете, и, кроме того, не хочу быть в долгу
перед посторонним человеком, я и решил отплатить ему за его услуги.
- Каким образом?
- Подружившись с ним. И вот сегодня утром мы вместе с сэром Ральфом были в Серей.
Мы познакомились с матушкой Рамьера, очень симпатичной женщиной; дом их обставлен
хорошо, со вкусом, но без излишней роскоши - ни в чем не видно чванства, свойственного
старым дворянским семьям. Да и сам Рамьер - милейший молодой человек; я пригласил
его позавтракать с нами, а затем осмотреть фабрику. О его брате я тоже получил хорошие
сведения и убедился, что не потерплю ущерба, если он применит мои методы. Пусть
уж лучше эта семья, а не кто-либо другой воспользуется моими знаниями. Нет такого
секрета, который рано или поздно не стал бы общим достоянием, и мое усовершенствование
тоже скоро может стать секретом полишинеля, если промышленность будет двигаться
вперед такими быстрыми шагами.
- Я, дорогой Дельмар, как вы сами отлично знаете, никогда не одобрял того, что
вы храните ваши дела в тайне, - сказал сэр Ральф. - Открытие, сделанное честным
гражданином, принадлежит столько же его стране, сколько и ему самому, и если бы
я...
- Черт возьми! Вы опять за свое, сэр Ральф, с вашей практической филантропией!
Можно подумать, что ваше состояние принадлежит вовсе не вам, и если бы завтра народ
захотел отобрать его, вы бы с радостью обменяли ваш доход в пятьдесят тысяч франков
на суму и посох. Такому барину, как вы, любящему роскошь жизни не хуже самого султана,
совсем не к лицу проповедовать презрение к богатству.
- То, о чем я говорю, вовсе не филантропия, - ответил сэр Ральф, - а разумный
эгоизм, побуждающий нас делать добро людям, чтобы помешать им вредить нам. Всем
известно, что я эгоист. Я перестал стесняться этого и пришел к тому выводу, что
в основе всех добродетелей лежит личный интерес. Любовь и благочестие - чувства,
казалось бы, бескорыстные - в действительности, пожалуй, самые эгоистические, да
и патриотизм тоже, уж вы мне поверьте. Я не очень люблю людей, но ни за что на свете
не согласился бы показать им это, потому что я боюсь их в такой же мере, в какой
не уважаю. Итак, мы оба эгоисты, но я сознаюсь в этом, а вы отрицаете.
Между ними завязался спор, и с помощью доводов, продиктованных собственным эгоизмом,
каждый старался доказать большую эгоистичность другого. Госпожа Дельмар воспользовалась
этим и ушла к себе в спальню, чтобы наедине подумать обо всем, что всколыхнуло в
ее душе столь неожиданное известие.
Следует не только познакомить вас с ее тайными мыслями, но и рассказать вам о
людях, которых так или иначе затронула смерть Нун.
И для вас, читатель, и для меня достаточно ясно, что несчастная девушка бросилась
в реку с горя, в минуту отчаяния, когда человеку ничего не стоит решиться на все.
Но так как она не возвращалась в замок после того, как рассталась с Реймоном, ее
никто не видел и никто не мог знать о ее намерениях, а потому никаких прямых указаний
на то, что она покончила жизнь самоубийством, не было.
Только двое не сомневались в том, что она сама лишила себя жизни: господин де
Рамьер и садовник. Первому удалось скрыть свое горе, сказавшись больным, а другой
молчал под влиянием страха и угрызений совести. Ведь только этот человек, который
из корысти потворствовал всю зиму свиданиям двух любовников, и мог заметить тайное
горе молодой креолки. Справедливо опасаясь вызвать недовольство хозяев и осуждение
прислуги, он почитал за лучшее молчать, а когда господин Дельмар, который знал об
этой любовной интриге и кое-что подозревал, спросил садовника, продолжалась ли она
в их отсутствие, тот ответил отрицательно. Кое-кто из местных жителей (кстати сказать,
места эти были довольно безлюдны) замечал, правда, что Нун иногда поздно вечером
ходила в Серей, но с конца января всякие отношения между ней и господином де Рамьером,
по-видимому, прекратились, а утонула она двадцать восьмого марта. На основании всего
этого смерть ее можно было приписать несчастному случаю. Проходя поздно вечером
по парку, Нун могла заблудиться из-за густого тумана, державшегося уже несколько
дней, и упасть в воду, шагнув мимо мостика, переброшенного через речку с крутыми
берегами, сильно вздувшуюся от дождя.
Хотя в душе сэра Ральфа, отличавшегося гораздо большей наблюдательностью, чем
можно было думать, и шевелились серьезные подозрения, что виноват во всем господин
де Рамьер, он никому не говорил об этом, ибо считал бесполезным и жестоким упрекать
человека, который и без того достаточно несчастен, имея такое пятно на совести.
Он даже дал понять полковнику, сообщившему ему кое-какие догадки на этот счет, что
из-за болезненного состояния госпожи Дельмар необходимо и в дальнейшем скрывать
от нее предположение о самоубийстве ее подруги детства. Итак, к смерти бедняжки
Нун отнеслись так же, как и к ее роману. По общему молчаливому соглашению о ней
никогда не говорили в присутствии Индианы, а скоро и вообще перестали говорить.
Но все эти предосторожности были напрасны, потому что у госпожи Дельмар были
свои причины в какой-то мере подозревать истину. Горькие упреки, которые она высказала
Нун в тот роковой вечер, казались ей достаточным основанием для того, чтобы бедная
девушка могла внезапно принять роковое решение. В ту страшную минуту, когда Индиана
первая увидела плывущее по реке тело, ее нарушенному душевному покою и измученному
сердцу был нанесен последний удар. Болезнь, развивавшаяся сперва медленно, пошла
теперь быстрыми шагами, и эта молодая и, возможно, даже крепкая женщина, не стремившаяся
выздороветь и скрывавшая свои страдания от любящего, но непроницательного и нечуткого
мужа, медленно угасала под бременем горя и разочарования в жизни.
- Какое несчастье, какое несчастье! - воскликнула она, входя к себе в спальню
после того, как ей сообщили о предстоящем приезде Реймона. - Да будет проклят этот
человек, который принес в наш дом отчаяние и смерть! Господи! Почему ты позволяешь
ему вторгаться в мою жизнь, распоряжаться моей судьбой? Ведь ему достаточно только
протянуть руку, чтобы завладеть мною. Он скажет: "Она моя! Я заставлю ее потерять
рассудок, разобью ее жизнь, а если она будет сопротивляться, посею смерть вокруг
нее, заставлю ее терзаться угрызениями совести, сожалениями и страхом!". Господи,
разве справедливо подвергать бедную женщину такому преследованию?
И она горько заплакала, ибо мысли о Реймоне заставили ее с новой силой и болью
в сердце вспомнить о Нун.
- Бедная моя Нун, бедная подруга детских дней, моя соотечественница и единственный
друг! - горестно сетовала она. - Этот человек - твой убийца. Бедняжка! Он погубил
нас обеих! Ты так сильно любила меня, ты одна понимала мои страдания и умела смягчить
их своей детской веселостью! Какое несчастье, что я потеряла тебя! Для того ли привезла
я тебя сюда из-за океана! Какими хитростями сумел этот человек овладеть твоим доверием
и подговорить тебя на такую подлость? Вероятно, он ловко провел тебя, и ты поняла
свой поступок только при виде моего негодования. А я была слишком строга к тебе,
Нун, больше того - жестока, я довела тебя до отчаяния, я обрекла тебя на смерть.
Несчастная! Почему не подождала ты, пока мой гнев не рассеется, как дым. Почему
не пришла поплакать на моей груди, почему не сказала: "Меня обманули, я не понимала,
что поступаю дурно, но вы знаете, как я уважаю и люблю вас!". Я бы крепко обняла
тебя, мы поплакали бы вместе, и ты бы осталась жива! А теперь ты умерла! Умерла
- молодая, красивая и жизнерадостная! Умерла в девятнадцать лет, и такой ужасной
смертью!
Оплакивая свою подругу, Индиана невольно оплакивала и свои погибшие мечты - мечты,
которыми она жила в продолжение этих трех самых прекрасных дней ее жизни, единственных
дней, когда она чувствовала, что живет полной жизнью, ибо в течение этого времени
она любила Реймона с такой страстью, какой он не мог бы себе представить даже при
самом безграничном самомнении. И чем сильнее и доверчивее была ее любовь, тем острее
чувствовала она нанесенное ей оскорбление. Первая любовь у людей с таким сердцем,
как у Индианы, бывает всегда целомудренной и хрупкой.
Тем не менее Индиана действовала скорее под влиянием стыда и обиды, чем следуя
строго обдуманному решению. Я не сомневаюсь, что Реймон вымолил бы ее прощение,
будь у него еще хоть несколько минут. Но несчастное стечение обстоятельств помешало
ему выказать свою любовь и проявить свою находчивость, и госпожа Дельмар искренне
думала, что отныне ненавидит его.
10
Реймон не из пустого тщеславия или уязвленного самолюбия стремился теперь, больше
чем когда-либо, заслужить любовь и прощение госпожи Дельмар. Он считал это невозможным,
и потому ему казалось, что никакая женская любовь, никакое земное счастье не может
сравниться с любовью Индианы. Так уж он был создан. Всю жизнь его снедала неутолимая
жажда бурных чувств и новых приключений. Он любил свет с его законами и налагаемыми
им оковами, ибо находил там обширное поле для борьбы и сопротивления, и боялся,
что ниспровержение общественных устоев вызовет какую-то необыкновенную свободу нравов,
при которой наслаждения станут слишком доступными и потеряют для него остроту.
