Она была одета в роскошные ткани глубоких, мягких тонов, как и подобало одеваться
дамам в зимнее снежное время. Волосы у нее были зачесаны вверх и лежали на голове,
словно корона. Казавшаяся такой маленькой и неловкой в одежде Мэтчема, она была
теперь стройна, как молодая ива, и не шла, а словно плыла по полу.
Не вздрогнув, не затрепетав, она подняла лампу и взглянула на молодого монаха.
-- Что вы здесь делаете, добрый брат? -- спросила она. -- Вы, без сомнения, не
туда попали. Кого вам нужно?
И она поставила лампу на подставку.
-- Джоанна... -- сказал он, и голос изменил ему. -- Джоанна, -- снова начал он,
-- ты говорила, что любишь меня. И я, безумец, поверил этому!
-- Дик! -- воскликнула она. -- Дик!
И, к удивлению Дика, прекрасная; высокая молодая леди шагнула вперед, обвила
его шею руками и осыпала его поцелуями.
-- О безумец! -- воскликнула она. -- О дорогой Дик! О, если бы ты мог видеть
себя! Ах, что я наделала, Дик, -- прибавила она, отстраняясь: -- я стерла с тебя
краску! Но это можно поправить. Но вот чего, боюсь я, нельзя избежать, нельзя поправить:
моего замужества с лордом Шорби.
-- Это уже решено? -- спросил молодой человек.
-- Завтра утром в монастырской церкви. Дик, -- ответила она, -- будет покончено
и с Джоном Мэтчемом и с Джоанной Сэдли. Если бы можно было помочь слезами, я выплакала
бы себе глаза. Я молилась, не переставая, но небо глухо к моим мольбам. Добрый Дик,
дорогой Дик, так как ты не можешь меня вывести из этого дома до утра, мы должны
поцеловаться и сказать друг другу: прощай!
-- Ну нет, -- сказал Дик. -- Только не я; я никогда не скажу этого слова. Положение
наше кажется безнадежным, но пока есть жизнь, Джоанна, есть и надежда. Я хочу надеяться.
О, клянусь небом и победой! Когда ты была для меня только именем, разве я не пошел
за тобой, разве я не поднял добрых людей, разве я не поставил свою жизнь на карту?
А теперь, когда я увидел тебя такой, какая ты есть, -- прекраснейшей, благороднейшей
девушкой в Англии, -- ты думаешь, я поверну назад? Если бы здесь было глубокое море,
я прошел бы по волнам. Если бы дорога кишела львами, я разбросал бы их, как мышей!
-- Не слишком ли много шума из-за голубого шелкового платья! -- насмешливо произнесла
девушка.
-- Нет, Джоанна, -- возразил Дик, -- не из-за одного платья. Ведь тебя я уже
видел ряженой. А теперь я сам ряженый. Скажи откровенно, я не смешон? Неправда ли,
дурацкий наряд?
-- Ах, Дик, что правда, то правда, -- улыбаясь ответила она.
-- Вот видишь, -- торжествующе сказал он. -- Так в лесу было с тобой, бедный
Мэтчем. По правде сказать, у тебя был смешной вид! Зато теперь ты красавица!
Так беседовали они, не замечая времени, держа друг друга за руки, обмениваясь
улыбками и влюбленными взглядами; так могли бы они провести всю ночь. Но внезапно
"послышался шорох, и они увидели маленькую леди. Она приложила палец к губам.
-- О боже, -- воскликнула она, -- как вы шумите! Не можете ли вы быть посдержаннее?
А теперь, Джоанна, моя прекрасная лесная девушка, как ты вознаградишь свою подругу
за то, что она привела твоего милого?
Вместо ответа Джоанна подбежала к ней и пылко ее обняла.
-- А вы, сэр, -- продолжала юная леди, -- как вы меня поблагодарите?
-- Сударыня, -- сказал Дик, -- я охотно заплатил бы вам той же монетой.
-- Ну, подходите, -- сказала леди, -- вам это разрешается.
Но Дик, покраснев, как пион, поцеловал ей только руку.
-- Чем вам не нравится мое лицо, красавец? -- спросила она, приседая до самого
пола.
Когда Дик, наконец, осторожно обнял ее, она прибавила:
-- Джоанна, в твоем присутствии твой милый очень робок. Уверяю тебя, он был гораздо
проворнее при нашей первой встрече. Знаешь, подружка, я вся в синяках. Можешь мне
больше никогда не верить, если это не так!
А теперь, -- продолжала она, -- наговорились ли вы?
Ибо я скоро должна удалить паладина.
Но оба влюбленных заявили, что они еще ничего не сказали друг другу, что ночь
только началась и что так рано они не хотят расставаться.
-- А ужин? -- спросила юная леди. -- Разве мы не должны спуститься к ужину?
-- О да, конечно! -- вскричала Джоанна. -- Я забыла!
-- Тогда спрячьте меня, -- сказал Дик. -- Поставьте за занавеску, заприте в ящик,
суньте куда хотите, лишь бы мне можно было вас здесь дождаться. Помните, прекрасная
леди, -- прибавил он, -- что мы в отчаянном положении и, быть может, с сегодняшней
ночи до самой смерти никогда не увидим друг друга.
Юная леди смягчилась. И когда, несколько позже, колокол принялся сзывать к столу
домочадцев сэра Дэниэла, Дика спрятали у стены, за ковром; он дышал через щель между
коврами, в которую он также мог обозревать всю комнату.
Но недолго пробыл он в этом положении.
Здесь, на верхнем этаже, царила тишина, лишь изредка нарушаемая шипением огня
да потрескиванием сырых дров в камине; но сейчас до напряженного слуха Дика долетел
звук осторожно крадущихся шагов. Затем дверь открылась, и черномазый карлик, в одежде
цветов лорда Шорби, просунул в комнату сперва голову, а потом свое искривленное
тело. Он открыл рот, казалось, для того, чтобы лучше слышать, глаза его, очень блестящие,
быстро и беспокойно бегали по сторонам. Он обошел всю комнату, постукивая по коврам,
закрывавшим стены. Однако Дик каким-то чудом избегнул его внимания. Потом карлик
заглянул под мебель и осмотрел лампу; и, наконец, видимо, глубоко разочарованный,
собирался уже выйти так же тихо, как и вошел; но вдруг, опустившись на колени, поднял
что-то с полу, рассмотрел и радостно спрятал в сумку на поясе.
Сердце Дика упало, ибо то была кисть от его собственного пояса. Ему было ясно,
что этот карлик -- шпион, выполняющий свои гнусные обязанности с упоением, -- не
теряя времени, отнесет находку своему хозяину, лорду Шорби. У него было искушение
отодвинуть ковер, напасть на негодяя и, рискуя жизнью, отобрать у него кисточку.
Покуда он колебался, возникла новая, тревога. На лестнице раздался грубый, пропитой
голос и по коридору загремели неровные, тяжелые шаги.
-- Зачем же вы живете в тени густых лесов? -- пропел этот голос. -- Зачем же
вы живете? Эй, ребята, зачем же вы здесь живете? -- прибавил он с пьяным хохотом.
И запел опять:
Вижу, в пиво ты влюблен,
Мой толстяк, игумен Джон.
Ты за пиво, я за снедь,
Кто же в церкви будет петь?
Лоулесс -- увы, мертвецки пьяный -- бродил по дому, отыскивая уголок, где бы
проспаться после попойки. Дик внутренне кипел от ярости. Шпион сначала испугался,
но сразу успокоился, поняв, что имеет дело с пьяным; с быстротою кошки он выскользнул
из комнаты, и Дик больше его не видел.
Что было делать? Без Лоулесса Дику не удастся ни разработать план похищения Джоанны,
ни этот план осуществить. С другой стороны, шпион, быть может, спрятался где-нибудь
поблизости, и в таком случае, если Дик заговорит с Лоулессом, последствия будут
самые роковые.
Тем не менее Дик все же решился заговорить с Лоулессом. Выскользнув из-за ковра,
он остановился в дверях и угрожающе поднял руку. Лоулесс, багровый, с налитыми кровью
глазами, шатаясь, подходил все ближе. Наконец, он смутно разглядел своего начальника
и, невзирая на повелительные знаки Дика, громко приветствовал его по имени.
Дик набросился на пьяницу и стал его яростно трясти.
-- Скотина! -- прошипел он. -- Скотина, а не человек! Дурак хуже изменника! Твое
пьянство погубит нас!
Но Лоулесс только смеялся и, пошатываясь, старался похлопать молодого Шелтона
по спине.
И вдруг тонкий слух Дика уловил быстрое шуршание за коврами. Он бросился на звук.
Через мгновение один из ковров полетел со стены, и в складках его барахтались Дик
и шпион. Они катались, путаясь в ковре, хватая друг друга за горло, безмолвные в
своей смертельной ярости. Но Дик был гораздо сильнее; и скоро шпион уже лежал, придавленный
коленом Дика. Взмахнув длинным кинжалом, Дик убил его.
ГЛАВА ТРЕТЬЯ. МЕРТВЫЙ ШПИОН
Лоулесс беспомощно следил за этой яростной короткой схваткой; даже когда все
было кончено и Дик, поднявшись на ноги, с напряженным вниманием прислушивался к
отдаленному шуму в нижнем этаже дома, старый бродяга еще качался на ногах, словно
куст на ветру, и тупо смотрел в лицо мертвого шпиона.
-- Хорошо, что нас никто не слышал, -- сказал наконец Дик. -- Хвала святым! Но
что я теперь буду делать с этим несчастным шпионом? Во всяком случае, я вытащу из
его сумки кисть от моего пояса.
С этими словами Дик открыл сумку; он нашел в ней несколько монет, свою кисть,
а также письмо, адресованное лорду Уэнслидэлу и запечатанное печатью лорда Шорби.
Это имя напоминало Дику о многом; он сейчас же сломал сургуч и прочел письмо. Оно
было коротко, но, к радости Дика, неопровержимо доказывало, что лорд Шорби изменнически
переписывался с домом Йорков.
Молодой человек всегда носил при себе рог с чернилами и прочие письменные принадлежности;
опустившись на колено рядом с телом мертвого шпиона, он написал на клочке бумаги
следующие слова:
"Милорд Шорби, знаете ли вы, написавший письмо, почему умер ваш слуга? Позвольте
дать вам совет: не женитесь.
Джон Мщу-за-всех".
Он положил эту бумажку на грудь мертвеца. И Лоулесс, следивший за Диком уже с
некоторыми проблесками сознания, вытащил из-под своей рясы черную стрелу и приколол
ею бумагу к груди мертвеца. Увидев такое неуважение и даже, как ему показалось,
жестокость к мертвецу, молодой Шелтон испуганно вскрикнул; но старый бродяга только
засмеялся.
-- Я желаю поддержать честь своего ордена, -- сказал он, икая. -- Моим веселым
приятелям это будет лестно...
Закрыв глаза и открыв рот, он загремел страшным голосом:
Вижу, в пиво ты влюблен...
-- Молчи, болван! -- крикнул Дик и с силой пихнул его к стене. -- В тебе вина
больше, чем разума, но постарайся понять меня! Именем девы Марии заклинаю тебя:
убирайся из этого дома. Если ты здесь останешься, ты доведешь до виселицы и себя
и меня! Держись же на ногах! Поворачивайся, а не то, клянусь небом, я могу позабыть
и то, что я твой начальник, и то, что я твой должник! Ступай!
Разум стал понемногу возвращаться к мнимому монаху, и, видя сверкающие глаза
Дика, он начал мало-помалу понимать его.
-- Клянусь небом, -- вскричал Лоулесс, -- если я не нужен, я могу уйти!
Шатаясь, он повернулся, прошел коридор и стал спускаться по лестнице, спотыкаясь
и натыкаясь на стены.
Едва он скрылся из виду. Дик вернулся в свое убежище, твердо решив довести дело
до конца. Разум советовал ему уйти, но любовь и любопытство пересилили.
Медленно тянулось время для молодого человека, прижавшегося к стене за ковром.
Огонь в камине потухал, лампа догорала и начала коптить. Между тем никто не приходил,
и отдаленный гул голосов и звон посуды, доносившийся снизу, все не прекращался.
А за пеленой падающего снега лежал безмолвный город Шорби.
Но вот наконец на лестнице раздались голоса; загремели шаги. Гости сэра Дэниэла
поднялись на площадку, двинулись по коридору, увидели сорванный со стены ковер и
труп шпиона.
Все заметались, поднялся переполох, все кричали.
Со всех сторон сбежались гости, воины, дамы, слуги -- словом, все обитатели большого
дома; крику прибавилось. Затем толпа расступилась, и к мертвецу подошел сэр Дэниэл
в сопровождении жениха, лорда Шорби.
-- Милорд, -- сказал сэр Дэниэл, -- не говорил ли я вам об этой подлой "Черной
стреле"? Вот вам черная стрела. Возьмите ее, пусть она вам докажет правдивость моих
слов! Клянусь распятием, куманек, она воткнута в грудь одного из ваших людей, во
всяком случае, он носит вашу ливрею!
-- Это был мой человек, -- ответил лорд Шорби и попятился. -- Хотел бы я иметь
побольше таких людей. У него был нюх, как у гончей, и он был скрытен, как крот.
-- Правда, кум? -- насмешливо спросил сэр Дэниэл. -- А что он вынюхивал в моем
бедном жилище? Ну, больше уж ему не придется нюхать.
-- С вашего позволения, сэр Дэниэл, -- сказал один из слуг, -- к его груди приколота
бумага, на которой чтото написано.
-- Дайте мне бумагу и стрелу, -- сказал рыцарь.
Взяв стрелу в руки, он угрюмо и задумчиво рассматривал ее.
-- Да, -- сказал он, обращаясь к лорду Шорби, -- вот ненависть, которая преследует
меня по пятам. Эта черная палочка или другая, похожая на нее, когда-нибудь прикончит
меня. Позвольте неученому рыцарю предостеречь вас, кум: если эти псы начнут вас
преследовать, -- бегите! Они прилипчивы, как заразная болезнь! Посмотрим, что они
написали, однако... Да, то самое, что я и думал, милорд; вы отмечены, словно старый
дуб лесничим; завтра или послезавтра на вас обрушится топор. А что вы написали в
своем письме?
Лорд Шорби снял бумагу со стрелы, прочел ее и скомкал; подавив отвращение, он
опустился на колени перед убитым и стал поспешно рыться в его сумке.
Потом поднялся с расстроенным лицом.
-- Так, -- сказал он, -- у меня действительно пропало очень важное письмо. Если
бы я мог схватить негодяя, который похитил это письмо, он немедленно украсил бы
виселицу. Но прежде всего нужно загородить все выходы из дома. Клянусь святым Георгием,
с меня хватит бед!
Вокруг дома и сада расставили караулы; на каждой площадке лестницы стоял часовой,
целый отряд воинов дежурил у главного входа; другой отряд сидел вокруг костра в
сарае. Воины лорда Шорби присоединились к воинам сэра Дэниэла. Людей и оружия было
вполне достаточно и для защиты дома и для того, чтобы поймать врага, если он еще
укрывался в доме. А труп шпиона пронесли под падающим снегом через сад и положили
в монастырской церкви.
И только, когда все смолкло, девушки вытащили Ричарда Шелтона из его тайника
и рассказали ему о том, что происходит в доме. Со своей стороны. Дик рассказал им
о том, как шпион прокрался в комнату, как обнаружил его и как был убит.
Джоанна в изнеможении прислонилась к завешанной коврами стене.
-- От всего этого ничего не изменится, -- сказала она. -- Завтра утром меня все
равно обвенчают!
-- Как? -- вскричала ее подруга -- Ведь здесь наш паладин, который разгоняет
львов, как мышей! У тебя, видно, мало веры в него! Ну, укротитель львов, утешьте
нас. Дайте нам услышать отважный совет.
Дик смутился, когда ему дерзко кинули в лицо его собственные хвастливые слова;
он покраснел, но все же заговорил.
-- Мы в трудном положении, -- сказал он. -- Однако, если бы мне удалось выбраться
из этого дома хотя бы на полчаса, все было бы отлично. Венчание было бы предотвращено...
