Сипай был честнейший малый, он много лет служил под знаменами французов и готов
был дать изрубить себя на куски за любого из соотечественников мистера Лалли. Это
был тот самый сипай (имя его совершенно изгладилось из моей памяти), об удивительном
великодушии которого я уже рассказывал. Это он, найдя нас с месье де Фессаком на
валах в состоянии полного опьянения, покрыл нас соломой перед приходом коменданта.
Поэтому я советовался с ним со всей откровенностью. Легко было спрашивать, что делать;
но в конце концов мы решили перебраться через какую-нибудь садовую ограду, там можно
было, во всяком случае, поспать в тени деревьев, а может быть, и как-нибудь раздобыть
туфли и чалму. В этой части города было множество таких оград, весь квартал состоял
из огороженных садов, а разделявшие их проулки были в этот поздний час совершенно
пусты. Я подсадил сипая, и скоро мы очутились за оградой, где густо росли деревья.
Все вокруг было напитано росой, которая в этой стране очень вредна, особенно для
белых, но усталость моя была такова, что я уже совсем засыпал, когда сипай вернул
меня к действительности.
В дальнем конце сада внезапно зажегся яркий огонь и стал светить нам сквозь широкие
листья. Это было столь неожиданно в таком месте и в такой час, что заставляло действовать
осмотрительно. Сипай был послан мною на разведку и скоро вернулся с известием, что
нам очень не повезло: владение принадлежало белому человеку, и, по-видимому, англичанину.
-- Клянусь святым Патриком, -- сказал я, -- надо еще посмотреть, что это за белый,
потому что с соизволения божьего всякие бывают белые люди.
Сипай провел меня к месту, откуда хорошо виден был дом, окруженный широкой верандой;
на полу ее стоял оправленный светильник, и возле него, скрестив ноги на восточный
лад, сидели двое. Оба они были закутаны по туземной моде в муслин, но один из них
был не только европеец, но человек хорошо известный и мне и читателю, -- в самом
деле, это был не кто иной, как владетель Баллантрэ, о доблестях и уме которого я
так много рассказывал на этих страницах. До меня и раньше доходили слухи, что он
прибыл в Индию, но мы ни разу не встречались, и я понятия не имел, чем он занимается.
Как только я узнал его и понял, что попал к своему старому товарищу, я считал уже,
что все мои злоключения счастливо закончились. Я, нимало не таясь, вышел на ярко
освещенную луною лужайку и, назвав Баллантрэ по имени, в немногих словах изложил
ему свое бедственное положение. Он обернулся, чуть заметно вздрогнув, и смотрел
на меня в упор в продолжение всего моего рассказа, а потом, обратившись к своему
товарищу, что-то сказал ему на местном варварском наречии. Второй, хрупкий и худощавый
-- ноги, как палки, а пальцы, словно соломинки [37], -- тотчас же встал.
-- Сахиб [38], -- сказал он, -- не понимает по-английски. Я знаю по-английски
и вижу, что произошла небольшая ошибка, о, самая незначительная и частая ошибка.
Но сахиб хотел бы знать, каким образом вы очутились в саду.
-- Баллантрэ! -- вскричал я. -- Неужели у вас хватит наглости отрекаться от меня,
вот так -- лицом к лицу?!
У Баллантрэ не дрогнул ни один мускул, он глядел на меня, словно идол в кумирне.
-- Сахиб не понимает английского языка, -- повторил туземец так же бойко, как
и раньше. -- Он хотел бы знать, каким образом вы очутились в этом саду.
-- О, сатана ему в зубы! -- говорю я. -- Он хочет знать, как мы попали в этот
сад? Так вот, милейший, будь добр передать твоему сахибу привет и уведомить его,
что тут нас двое солдат, которых он видом не видывал, слыхом не слыхивал, но что
сипай этот бравый малый, а я тоже ни в чем ему не уступлю, и что если нас тут как
следует не накормят и не снабдят чалмой, и туфлями, и разменной монетой на дорогу,
то тогда, мой друг, я мог бы назвать сад, где скоро, очень скоро будет весьма неуютно.
Они продолжали ломать комедию, даже посовещались о чем-то на индустани, а потом,
все с тою же улыбочкой, но вздыхая, словно повторения его утомили, индус снова проговорил:
-- Сахиб хотел бы знать, каким образом вы очутились в этом саду.
-- Так вот вы как! -- говорю я и кладу руку на эфес, а сипаю приказываю обнажить
оружие.
Все так же улыбаясь, индус достает из-за пазухи пистолет, и хотя Баллантрэ и
пальцем не пошевелил, я достаточно хорошо знал его, чтобы понимать, что и он готов
к нападению.
-- Сахиб полагает, что вам лучше удалиться, -- сказал индус.
По правде говоря, я и сам это думал, потому что достаточно было звука пистолетного
выстрела, чтобы отправить нас обоих на виселицу.
-- Скажи своему сахибу, что я не считаю его джентльменом! -- заявил я и повернулся
с жестом крайнего презрения.
Не сделал я еще и трех шагов, как индус окликнул меня.
-- Сахиб хотел бы знать, не из поганых ли вы ирландцев, -- сказал он, и при этих
словах Баллантрэ улыбнулся и отвесил низкий поклон.
-- Что это значит? -- спросил я.
-- Сахиб говорит, чтобы об этом вы спросили вашего друга Маккеллара, -- сказал
индус. -- Сахиб говорит, что вы с ним квиты.
-- Скажи своему сахибу, что я еще разделаюсь с ним за все его шотландские штучки
при следующей встрече! -- закричал я.
Когда мы уходили, эта парочка все так же сидела, ухмыляясь.
Конечно, и в моем поведении найдутся свои слабые стороны, и, когда человек, каковы
бы ни были его доблести, обращается к потомству с изложением своих подвигов, он
должен ожидать, что его ждет участь Цезаря и Александра, тоже оболганных клеветниками.
Но одного упрека никто не может сделать Фрэнсису Бэрку: он никогда не оставлял товарища
в беде...
(Здесь следует абзац, который кавалер Бэрк старательно вымарал, -- видимо, перед
тем, как посылать мне рукопись. Должно быть, там были вполне естественные упреки
в том, что он считал нескромностью с моей стороны, хотя сам я ничего не могу поставить
себе в вину. Возможно, мистер Генри был менее осторожен или, что всего вероятнее,
Баллантрэ ухитрился добраться до моей корреспонденции и самолично прочел письмо
из Труа, отместкой за которое и стало это жестокое издевательство над мистером Бэрком,
находившимся в столь бедственном положении. Баллантрэ, несмотря на всю его порочность,
не был чужд некоторым привязанностям; мне кажется, что вначале он был сердечно расположен
к мистеру Бэрку, но мысль о его предательстве иссушила неглубокие ключи его дружбы
и обнаружила во всей неприглядности его истинную натуру. -- Э. Макк.)
ГЛАВА ВОСЬМАЯ. ВРАГ В ДОМЕ
Небывалое дело, чтобы я не запомнил даты, тем более даты события, в корне изменившего
всю мою жизнь, закинувшего меня в чужие края, -- однако это так. Я был вышиблен
из колеи, против обыкновения вел свои записи беспорядочно, не ставил даты по неделе,
по две и вообще писал как человек, махнувший рукой на все. Во всяком случае, это
было в конце марта либо в начале апреля 1764 года. Спал я плохо и проснулся с тяжелым
предчувствием. Оно так угнетало меня, что я поспешил сойти вниз, даже не накинув
камзола, и при этом, помнится мне, рука моя дрожала, опираясь на перила. Было холодное
солнечное утро, с густым слоем изморози, вокруг дома распевали дрозды, и во всех
комнатах слышен был шум моря. При входе в зал другой звук остановил мое внимание
-- звук голосов. Я подошел ближе и остолбенел. Да, в зале звучал человеческий голос,
но я не узнавал его, и это в доме моего господина; там звучала человеческая речь,
но, как я ни вслушивался, я не понимал ни слова, и это в своей родной стране. Мне
припомнилось старое предание о залетной фее (или просто иноземной гостье), которая
посетила наш край в незапамятные времена и пробыла у нас неделю, а то и больше,
говоря на языке ни для кого не понятном, а затем исчезла ночью так же внезапно,
как и появилась, не раскрыв никому ни своего имени, ни цели своего посещения. Мной
овладел не столько страх, сколько любопытство, я отворил дверь и вошел.
На столе еще не было убрано после ужина, ставни еще не были открыты, хотя свет
уже проникал в щели, и большая комната была освещена только свечой и отсветом тлеющих
углей. У самого камина сидели двое. Одного, одетого в плащ, из-под которого виднелись
сапоги, я узнал сразу: это был все тот же вестник несчастья. А о другом, который
сидел вплотную к огню, закутанный во что-то, словно мумия, я мог сказать только,
что он чужеземец, что кожа у него гораздо темнее, чем у нас, европейцев, что сложения
он тщедушного и что глаза у него глубоко запали под необычно высоким лбом. По полу
было раскидано несколько тюков и небольшой чемодан, и, судя по скудности этого багажа
и по состоянию сапог самого Баллантрэ, кое-как залатанных каким-нибудь деревенским
сапожником, можно было судить, что зло не принесло ему богатства.
При моем появлении он встал, взгляды наши скрестились, и сам не знаю почему,
но смелость во мне так и взыграла.
-- А! -- сказал я. -- Так это вы? -- И я остался доволен развязностью своего
голоса.
-- Вот именно я самый, почтеннейший Маккеллар, -- сказал Баллантрэ.
-- На этот раз вы приволокли за собою свою черную тень, -- продолжал я.
-- Вы это о Секундре Дассе? -- спросил он. -- Позвольте его представить. Это
туземный джентльмен из Индии.
-- Так, так! Не могу сказать, чтобы мне нравились вы сами, мистер Балли, или
ваши друзья. Но дайте-ка я погляжу на вас при свете, -- и, говоря это, я открыл
ставни выходившего на восток окна.
При ярком утреннем свете видно было, насколько изменился этот человек. Позднее,
когда мы все были в сборе, меня еще более поразило, насколько слабо по сравнению
с другими отразилось на нем время; но первое впечатление было не такое.
-- А вы постарели, -- сказал я.
Лицо его омрачилось.
-- Если бы вы видели самого себя, -- сказал он, -- вы, может быть, не стали бы
распространяться на эту тему.
-- Почему же, -- возразил я. -- Старость меня не страшит. Мне сейчас кажется,
что я всегда был стариком; а теперь с годами я, милостью божьей, стал лишь более
известен и уважаем. Не каждый может сказать это о себе, мистер Балли. Ваши морщины
говорят о страстях и напастях; ваша жизнь постепенно становится вашей тюрьмой; смерть
скоро постучит к вам в дверь; и не знаю, в чем вы тогда почерпнете утешение!
Тут Баллантрэ обратился на индустани к Секундре Дассу, из чего я заключил (признаюсь,
не без удовольствия), что мои слова задели его. Само собой, что все это время, даже
и подшучивая над незваным гостем, я, не переставая, ломал голову над другим: прежде
всего, как бы мне поскорее и незаметнее известить милорда Я сосредоточил на этом
все силы ума, как вдруг, подняв глаза, увидел, что он стоит в дверях, с виду совершенно
спокойный. Поймав мой взгляд, он тотчас же переступил порог. Баллантрэ заметил его
и пошел навстречу; шагах в четырех оба брата остановились, в упор глядя друг на
друга, потом милорд улыбнулся, слегка наклонил голову и резко отошел в сторону.
-- Маккеллар, -- сказал он, -- надо позаботиться о завтраке для этих путешественников.
Ясно было, что Баллантрэ несколько смущен, но тем наглее он стал в словах и поступках.
-- Я умираю с голоду, -- сказал он. -- Надеюсь, ты нас хорошо угостишь, Генри?
Милорд обернулся к нему все с той же жесткой улыбкой.
-- Лорд Дэррисдир... -- поправил он.
-- Ну, не в семейном же кругу! -- воскликнул Баллантрэ.
-- Все в этом доме называют меня так, -- сказал милорд. -- Если ты хочешь быть
исключением, подумай, как поймут это посторонние, и не покажется ли это им признаком
бессильной зависти?
Я чуть было не захлопал в ладоши от удовольствия, тем более что милорд, не давая
времени для ответа, сделал мне знак следовать за ним и тотчас вышел из залы.
-- Скорее, -- сказал он, -- надо очистить дом от заразы. -- И он так быстро зашагал
по коридорам, что я едва поспевал за ним. Подойдя к двери Джона Поля, он открыл
ее и вошел в комнату. Джон делал вид, что крепко спит, но милорд и не пытался будить
его.
-- Джон Поль, -- сказал он как нельзя более спокойно, -- ты много лет служил
моему отцу, не то я вышвырнул бы тебя, как собаку. Если через полчаса ты оставишь
дом, то будешь по-прежнему получать жалованье в Эдинбурге. Если же я узнаю, что
ты торчишь тут или в Сент-Брайде, то хоть ты старик, старый слуга и все прочее,
но я найду способ жестоко наказать тебя за измену. Вставай и убирайся. Через ту
же дверь, в которую ты впустил их. Я не желаю, чтобы ты попадался на глаза моему
сыну.
-- Меня радует, что вы это приняли так спокойно, -- сказал я, когда мы опять
остались вдвоем.
-- Спокойно? -- воскликнул он и приложил мою руку к своему сердцу, которое молотом
колотилось у него в груди.
Это поразило и испугало меня. Самая могучая натура не вынесла бы такого бешеного
напряжения; каково же было ему, силы которого были уже подточены. Я решил, что этому
чудовищному положению надо как можно скорее положить конец.
-- Я думаю, что мне надо предупредить миледи, -- сказал я.
Ему бы следовало, конечно, пойти к ней самому, но я имел в виду его равнодушие
к ней -- и не ошибся.
-- Ну что ж, -- сказал он. -- Предупредите. А я потороплю завтрак. За столом
мы все должны быть в сборе, даже Александер; не надо подавать виду, что мы встревожены.
Я побежал к миледи и без излишней жестокости всяких предуведомлений сообщил ей
новости.
-- Я давно уже к этому готова, -- сказала она. -- Сегодня же надо тайно собраться
и в ночь уехать. Слава создателю, что у нас есть другой дом. С первым же кораблем
мы отплывем в Нью-Йорк.
-- А как же с ним? -- спросил я.
-- Ему мы оставим Дэррисдир! -- воскликнула она. -- Пусть его радуется!
-- Ну нет, с вашего позволения, будет не так, -- сказал я. -- При доме есть цепной
пес, и зубов он еще не лишился. Мы обеспечим мистеру Джемсу кров и стол, а если
будет смирен, то и лошадь для прогулок; но ключи -- подумайте об этом, миледи, --
ключи должны остаться в руках Маккеллара. А он уж их сбережет, в этом не сомневайтесь!
-- Мистер Маккеллар! -- воскликнула она. -- Спасибо вам за эту мысль. Все будет
оставлено на ваше попечение. Если уж нам суждено спасаться к дикарям, то вам я завещаю
отомстить за нас. Пошлите Макконнэхи в Сент-Брайд, чтобы без огласки нанять лошадей
и пригласить мистера Карлайля. Милорд должен оставить доверенность.
В это время в дверях появился сам милорд, и мы поделились с ним нашими планами.
-- Я и слышать об этом не хочу! -- вскричал он. -- Он подумает, что я его испугался.
С божьей помощью я останусь в своем доме, в нем и умру. Не родился еще человек,
который может выжить меня. Что бы ни было, здесь я жил и здесь останусь, и наплевать
мне на всех дьяволов и самого сатану!
