И тут началась целая цепь неожиданностей: не успел разведчик уведомить прочих
о своем открытии, не успели те приготовить оружие для общего натиска на беглеца,
как тот сам появился перед ними. Заложив руки за спину, он шел не таясь и спокойно.
-- А, это вы, -- сказал он, увидев их. -- Хорошо, что я вас встретил. Пойдемте
в лагерь.
Маунтен не признался им в собственной слабости, не рассказал и о смутившем его
взгляде Баллантрэ, так что всем остальным его возвращение казалось добровольным.
И все же поднялся шум, посыпались проклятия, поднялись в воздух кулаки, нацелены
были ружья.
-- Пойдемте в лагерь, -- повторил Баллантрэ, -- я должен вам кое-что объяснить,
но я хочу это сделать перед всеми. А тем временем я бы убрал все это оружие: ружье
легко может выпалить и унести все ваши надежды на сокровища. Я не стал бы, -- добавил
он с улыбкой, -- "резать курицу, которая несет золотые яйца".
И еще раз победило обаяние его превосходства -- все беспорядочной гурьбой направились
в лагерь. По дороге он нашел случай перекинуться наедине несколькими словами с Маунтеном.
-- Вы умный и смелый человек, -- сказал он, -- и я уверен, что вы не знаете себе
настоящей цены. Подумайте о том, не лучше ли и не безопаснее ли для вас служить
мне, чем такому тупому злодею, как мистер Гаррис? Подумайте об этом, -- продолжал
он, слегка похлопав его по плечу. -- И не спешите. Живой или мертвый, но я опасный
противник.
Когда они пришли в лагерь, где Гаррис и Пинкертон оставались сторожить Секундру"
последние накинулись на Баллантрэ, как бешеные волки, но были изумлены сверх всякой
меры, когда пришедшие сообщники попросили их "оставить его в покое и послушать,
что скажет им джентльмен". Баллантрэ не дрогнул перед их натиском, как не выразил
ни малейшей радости при этом свидетельстве завоеванных им позиций.
-- Не будем торопиться, -- сказал он. -- Сначала пообедаем, потом объяснимся.
Все наскоро поели, а потом Баллантрэ, лежа и опершись на локоть, начал говорить.
Он говорил долго, обращаясь ко всем поочередно, кроме Гарриса, находя для каждого
(за тем же исключением) какое-нибудь льстивое слово. Он обращался к ним, как к "честным,
смелым ребятам", уверял, что никогда не бывал в такой веселой компании, что никогда
работа не выполнялась лучше, а невзгоды не переносились с большей бодростью.
-- Но тогда, -- говорил он, -- кто-нибудь может спросить меня, какого черта я
сбежал. Это едва ли заслуживает ответа, потому что все вы прекрасно знаете причину.
Но знаете вы далеко не все. Вот об этом-то я и собираюсь вам сказать, и слушайте
внимательно, когда до этого дойдет дело. Среди вас есть предатель, предатель вдвойне.
Я назову его прежде, чем кончу, и этого пока достаточно. Но вот, спросит меня другой
джентльмен: а какого черта ты возвратился? Так вот, прежде чем я отвечу на этот
вопрос, я сначала спрошу: кто из вас, не этот ли мерзавец Гаррис, говорит на индустани?
-- Он грозно произнес эти слова и, став на одно колено, указал прямо на упомянутого
им человека жестом, неописуемо угрожающим. А когда на вопрос ему ответили утвердительно,
подхватил: -- Ага! Так, значит, все мои подозрения оправдались и я правильно сделал,
что вернулся. Теперь выслушайте правду, наконец всю правду. -- И он выложил им длиннейшую
историю, рассказанную с чрезвычайным искусством: как он все время подозревал Гарриса,
как он нашел подтверждение всех своих опасений и как Гаррис, должно быть, перетолковал
его разговор с Секундрой. Тут он нанес мастерский удар, который пришелся прямо в
цель. -- Вы, небось, думаете, что вы в доле с Гаррисом и что вы сами позаботитесь,
чтобы это было так, потому что, конечно, вы не надеетесь, что этот прожженный плут
не обманет вас при дележе. Но берегитесь! У подобных полуидиотов всего и есть, что
их хитрость, как у скунса -- его вонь, и для вас, может быть, будет новостью, что
Гаррис -- уже позаботился о себе. Для него это дело верное. Вы должны найти богатства
или умереть, а Гаррис уже получил свое: мой брат вперед заплатил ему за то, чтобы
он погубил меня. Если вы сомневаетесь, посмотрите на него, посмотрите, как он корчится
и давится смехом, как изобличенный вор! -- Затем, развивая этот выигрышный довод,
он объяснил, как убежал, но, обдумав все дело, в конце концов решил вернуться назад,
выложить перед всеми всю правду в последней попытке договориться с ними, потому
что он убежден, что они сейчас же оставят Гарриса и выберут себе нового предводителя.
-- Вот вам истинная правда, -- сказал он, -- и я всецело предаюсь вам, всем вам,
за исключением одного. Хотите знать кого? Вот сидит человек, -- закричал он, снова
указывая на Гарриса, -- который должен умереть! Род оружия и условия боя для меня
безразличны. Дайте мне сойтись с ним один на один, и даже если у меня в руках будет
простая палка, я в пять минут превращу его в месиво разможенных костей, в падаль,
в поживу шакалов!
Была уже глубокая ночь, когда он закончил свою речь. Его слушали почти в полной
тишине, но скудный свет костра не позволял судить по их лицам, какое впечатление
он произвел и насколько убедил их в своей правоте. Баллантрэ выбрал для себя наиболее
освещенное место, чтобы стать центром всеобщего внимания, и в этом был глубокий
расчет. Сначала все молчали, а затем последовал общий спор, причем Баллантрэ лежал
на спине, подложив под голову руки и закинув ногу на ногу, как человек, совершенно
не заинтересованный в результате. Бравируя таким образом, он, как всегда, перехватил
через край и этим повредил себе. По крайней мере после некоторых колебаний возобладало
враждебное к нему отношение. Возможно, что он надеялся повторить трюк, проделанный
на пиратском судне, и самому быть избранным -- пускай на жестких условиях -- предводителем
шайки. И дело дошло до того, что Маунтен действительно выдвинул такое предложение.
Но тут коса нашла на "камень, и камнем оказался Хэйсти. Его не очень любили за кислый
вид и медлительность и за неуживчивый и хмурый нрав, но он некоторое время обучался
в Эдинбургском университете, готовясь стать священником, пока дурным поведением
не разрушил всех своих планов. Теперь он вспомнил и применил то, чему его обучали.
И едва он заговорил, как Баллантрэ небрежно перекатился на бок, что (по мнению Маунтена)
было сделано, чтобы скрыть охватившее его отчаяние.
Хэйсти отверг как не имеющую отношение к делу большую часть того, что они услышали.
Все сказанное о Гаррисе, может быть, и правда, и они со временем в этом разберутся.
Но какое это имеет отношение к сокровищу? Они услышали целые потоки слов, но истина
заключается в том, что мистер Дьюри чертовски напуган и уже несколько раз убегал
от них. Он опять в их руках, пойманный или воротившийся по доброй воле -- это для
него, Хэйсти, решительно все равно. Теперь важно одно: довести дело до конца. А
что касается предложений о перемене и выборе вожаков, то он полагает, что все они
свободные люди и сами могут заботиться о своих делах. Все это пыль, которую им пускают
в глаза, как и предложение поединка с Гаррисом.
-- Баллантрэ ни с кем не будет драться в этом лагере, смею его уверить, -- сказал
Хэйсти. -- Нам стоило достаточных трудов отобрать у него оружие, и было бы непростительной
глупостью возвращать оружие ему в руки. Но если этот джентльмен ищет сильных ощущений,
то я могу предоставить их ему с избытком, больше того, что он ожидает. Потому что
я не намерен тратить остаток своих дней на блуждания по этим горам. И так уж мы
тут копаемся слишком долго. Поэтому я предлагаю ему сейчас же сказать нам, где находятся
сокровища, или я сейчас пристрелю его. А вот, -- добавил он, -- и пистолет, которым
я собираюсь это сделать!
-- Вот это настоящий человек! -- вскричал Баллантрэ, садясь и глядя на говорившего
с видом полного восхищения.
-- Я вас не спрашиваю, какой я человек, -- оборвал его Хэйсти.
-- Впрочем, все это пустые разговоры, отвечал Баллантрэ. -- Вы сами знаете, что
у меня нет выбора. Важно то, что мы совсем близко от клада, и завтра я покажу вам
его.
И с этими словами, как будто все было улажено согласно его желанию, он ушел в
свою палатку, куда уже раньше скрылся Секундра.
Я не могу думать о последних увертках и содроганиях моего старого врага, не испытывая
восхищения; даже жалость едва примешивается к этому чувству -- очень уж стойко переносил
этот человек свои несчастья, очень уж смело он боролся. Даже в этот час, когда ему
должна была стать ясна окончательная его гибель, когда он попал из огня да в полымя,
опрокинув Гарриса, чтобы сыграть на руку Хэйсти, в его поведении не было ни признака
слабости, и он удалился в свою палатку, уже решившись (как я предполагаю) на свою
последнюю, неимоверно рискованную попытку, и все с тем же непринужденным, уверенным,
элегантным видом, точно покидал театр, чтобы отправиться ужинать со светскими друзьями.
Но несомненно, что в глубине души он должен был трепетать.
Поздно вечером по лагерю пронеслась весть, что Баллантрэ заболел, и наутро он
первым долгом позвал к себе Хэйсти и в большой тревоге спросил его, не разбирается
ли тот в медицине. Баллантрэ попал в точку, потому что как раз медицина была излюбленным
коньком этого непризнанного доктора богословия. Польщенный в своем тщеславии, Хэйсти
осмотрел его и, невежественный и одновременно недоверчивый, не мог решить: в самом
ли деле он болен или притворяется? Вернувшись к остальным, он сказал то, что в обоих
случаях могло пойти на пользу ему самому, заявив во всеуслышание, что больной на
пороге смерти.
-- Но как бы то ни было, -- заключил он свое сообщение отвратительной божбой,
-- пусть хоть подохнет по дороге, а сегодня же он должен провести нас к сокровищу!
Однако в лагере нашлись такие (и Маунтен был в их числе), которых возмутила эта
жестокость. Они спокойно были бы свидетелями его убийства и даже сами застрелили
бы его без малейшего проблеска жалости, но их, казалось, тронула его отважная борьба
и бесспорное поражение, понесенное им накануне вечером. Может быть, в этом сказывалось
нараставшее противодействие новому вожаку; во всяком случае, они объявили, что,
если Баллантрэ действительно болен, нужно дать ему отсрочку на день наперекор Хэйсти.
Наутро больному стало явно хуже, и сам Хэйсти проявил нечто вроде заботы, настолько
даже мнимое его врачевание пробудило в нем человеческие чувства. На третий день
Баллантрэ вызвал к себе в палатку Маунтена и Хэйсти, объявил им, что умирает, дал
им подробные указания о тайнике и просил их немедленно отправляться на поиски. Чтобы
они могли убедиться, что он не обманывает их, и чтобы (если им сразу не удастся
найти клад) он еще успел исправить их ошибку.
Но тут возникло затруднение, на которое он, конечно, и рассчитывал. Ни один из
них не доверял другому, ни один не соглашался отстать от других. С другой стороны,
хотя Баллантрэ, казалось, был при смерти, говорить мог только полушепотом и почти
все время лежал в забытьи, все же это могла быть мнимая болезнь, и если бы все отправились
за сокровищем, это могло бы обернуться пустой затеей, а пташка без них упорхнула
бы. Поэтому они решили не покидать лагеря, ссылаясь при этом на заботу о больном.
И в самом деле, настолько запутаны бывают человеческие побуждения, что некоторые
были искренне (хотя и неглубоко) тронуты смертельной болезнью человека, которого
они сами бессердечно обрекли на смерть. Среди дня Хэйсти был вызван к больному,
чтобы прочитать отходную, что (как это ни неправдоподобно) он выполнил с великим
усердием. А в восемь вечера завывания Секундры возвестили, что все кончено. Часов
в десять индус при свете воткнутого в землю факела уже трудился, копая могилу. На
рассвете Баллантрэ похоронили, причем все приняли участие в погребении и вели себя
весьма пристойно. Тело было завернуто в меховой плащ и опущено в землю. Только бледно-восковое
лицо покойника было открыто, и, следуя какому-то восточному обычаю, Секундра чем-то
заткнул ему ноздри. Когда могила была закидана землей, всех еще раз потрясли громкие
причита-ния Секундры, и, по-видимому, эта шайка убийц не только не прекратила его
завываний -- зловещих, а в такой стране и небезопасных, но даже сочувственно, хотя
и грубо, пыталась утешить его.
Однако если хорошие черты временами сказываются и у худших представителей рода
человеческого, то все же в основе их поведения лежит алчность, и скоро разбойники,
забыв про плакальщика, обратились к своим собственным заботам. Тайник был где-то
поблизости, но пока еще не обнаружен, поэтому они решили не сниматься с места, и
день прошел в бесплодных обследованиях лесов, в то время как Секундра не поднимался
с могилы своего господина. В эту ночь они не выставили часовых, а легли все к костру,
по лесному обычаю, как спицы колеса, -- ногами к огню. Утро застало их в том же
положении, только Пинкертон, расположившийся по правую руку от Маунтена, между ним
и Хейсти, был (в ночные часы) втихомолку зарезан и лежал бездыханный под своим плащом,
причем оскальпированная голова его представляла ужасное, леденящее душу зрелище.
Злодеи были в это утро бледны, как призраки, потому что все они знали неумолимость
индейских воинов (или, точнее говоря, индейских охотников за скальпами). В основном
они винили себя за ночную беспечность и, распаленные близостью сокровища, решили
не уходить. Пинкертона похоронили рядом с Баллантрэ, оставшиеся в живых опять провели
день в поисках и вернулись в смешанном настроении тревоги и надежды, отчасти оставаясь
в убеждении, что сокровища вот-вот будут найдены, отчасти же (и особенно с наступлением
темноты) страшась близости индейцев. Первым караулил Маунтен. Он уверял меня, что
ни разу не садился и не смыкал глаз, но нес стражу с напряженной и непрерывной бдительностью,
и (когда он увидел по звездам, что пора сменяться) он как ни в чем не бывало направился
к огню разбудить своего сменщика, а это был сапожник Хикс, который спал на подветренной
стороне, поэтому несколько дальше от костра, чем остальные, и в месте, которое окутывало
относимым от костра дымом Когда Маунтен нагнулся и тронул Хикса за плечо, рука его
тотчас почувствовала какую-то липкую влагу. В эту минуту ветер переменился, отблеск
костра осветил спящего, и Маунтен увидел, что, как и Пинкертон, Хикс мертв и оскальпирован.
Ясно было, что их выслеживал один из тех непревзойденных индейских разведчиков,
которые, случалось, неделями преследовали путешественников и, несмотря на их безоглядное
бегство и бессонную стражу, все время настигали их и добывали по скальпу на каждом
из привалов. Придя к такому заключению, кладоискатели, которых оставалось всего
шесть человек, в полном смятении, захватив самое необходимое, бросили костер незагашенным,
своего зарезанного товарища непогребенным. Весь день они шли, не присаживаясь, ели
на ходу и, боясь заснуть, не прекращали бегства даже с наступлением темноты. Но
есть предел человеческой выносливости, и когда они наконец остановились, то глубокий
сон свалил их, а когда проснулись, то обнаружили, что враг по-прежнему их преследует,
что смерть и страшное увечье еще раз настигли и изуродовали одного из них.
