-- Десять тысяч сто, -- сказал Джим, и не успел он договорить, как вдруг махнул
рукой, выражение его лица изменилось, и я понял, что он разгадал (или по крайней
мере решил, что разгадал) тайну корабля.
Когда он стал быстро царапать что-то в своем блокноте, рука его прыгала, как
рука телеграфиста.
"Контрабандный груз, -- написал он и дальше размашисто, захватив две строки:
-- Опиум".
Ну, конечно, подумал я, все дело в этом. Мне было хорошо известно, что почти
любой корабль, идущий из Китая, везет в каком-нибудь потайном месте контрабандный
груз этого дорогого яда. Несомненно, и на "Летящем по ветру" где-нибудь скрыто,
подобное же сокровище. Сколько же оно стоит? Мы этого не знали и вели свою игру
наугад, однако Бэллерс и Трент явно были хорошо осведомлены, и мы могли наблюдать
за ними и принимать соответствующие решения.
К этому времени мы с Пинкертоном словно обезумели. Пинкертон был вне себя, глаза
его горели, как угли. Меня била лихорадка. Если бы в ту минуту, когда мы торговались
на пятнадцатой тысяче, в зал вошел какойнибудь свежий человек, его симпатии, вероятнее
всего, оказались бы на стороне Бэллерса. Последняя цифра уже превышала пятнадцать
тысяч, и толпа кругом следила за нами в мертвом молчании, изредка прерываемом взрывами
взволнованного шепота.
Мы достигли уже семнадцати тысяч, когда Дуглас Лонгхерст растолкал зрителей на
противоположном конце зала и, глядя Джиму прямо в глаза, энергично помотал головой.
Джим послал ему коротенькую записочку, состоящую из трех слов: "За мой счет!" --
после чего Лонгхерст предостерегающе погрозил ему пальцем и удалился, как мне показалось,
с очень грустным лицом.
Хотя мистеру Лонгхерсту Бэллерс известен не был, этот темный крючкотвор прекрасно
знал, кто такой глава синдиката. Когда тот вошел в круг, Бэллерс бросил на него
взгляд, исполненный надежды, а когда Лонгхерст ушел, на лице нашего противника изобразилось
явное удивление и разочарование. "Да как же это? -- очевидно, думал он. -- Значит,
я имею дело не с синдикатом?" И он решил резко повысить цифру.
-- Восемнадцать тысяч, -- сказал он.
-- И пятьдесят, -- ответил Джим, используя его прием.
-- Двадцать тысяч, -- объявил Бэллерс.
-- И пятьдесят, -- отозвался Джим с нервным смешком.
Затем, словно сговорившись, они опять вернулись к прежним цифрам, но только сотни
называл Бэллерс, а "пятьдесят" выкрикивал Джим. Теперь уже многие пришли к тому
же выводу, что и мы: я слышал, как повсюду в зале раздавался шепот: "Опиум..." --
и, судя по взглядам, которые на нас кидали окружающие, они были убеждены, что мы
получили эти сведения из надежного источника. И тут, что было крайне типично для
Сан-Франциско, мой сосед, пожилой толстяк с приятным лицом, неожиданно принял участие
в аукционе. Он резко поднял цену "Летящего по ветру", четырежды предложив по тысяче,
а затем так же неожиданно вышел из игры и превратился в безмолвного зрителя.
После бесполезного вмешательства мистера Лонгхерста Бэллерс, казалось, встревожился
и при появлении третьего конкурента, в свою очередь, нацарапал какую-то записочку.
Я, конечно, решил, что она предназначается капитану Тренту. Однако, когда юрист
кончил писать и обвел взглядом толпу, он, к моему величайшему удивлению, словно
бы и не заметил присутствия капитана.
-- Позовите ко мне посыльного, -- услышал я его слова.
Наконец кто-то исполнил его просьбу, но это был не капитан. "Он посылает за инструкциями",
-- написал я Пинкертону. "За деньгами, -- написал он. -- По-моему, пора сделать
рывок, ладно?"
Я кивнул.
-- Тридцать тысяч, -- сказал Пинкертон, повышая цену сразу почти на три тысячи
долларов.
Бэллерс как будто бы заколебался, а затем с неожиданной решимостью сказал:
-- Тридцать пять тысяч!
-- Сорок тысяч!
Наступила долгая пауза. Бэллерс, казалось, ни на что не мог решиться и только
в последнее мгновение, когда молоток аукциониста опускался в третий раз, крикнул:
-- Сорок тысяч и пять долларов!
Мы с Пинкертоном обменялись понимающим взглядом: Бэллерс слишком взвинтил цену,
а теперь понял свою ошибку и пытался выиграть время, чтобы заткнуть аукцион до возвращения
посыльного.
-- Сорок пять тысяч долларов, -- сказал Пинкертон глухим, дрожащим голосом.
-- Сорок пять тысяч и пять долларов, -- сказал Бэллерс.
-- Пятьдесят тысяч, -- сказал Пинкертон.
-- Прошу прощения, мистер Пинкертон, -- сказал аукционист, -- вы что-нибудь сказали?
-- Мне... мне трудно говорить, -- прохрипел Джим. -- Пятьдесят тысяч, мистер
Борден.
Бэллерс обратился к аукционисту:
-- Прошу разрешить мне три минуты поговорить по телефону. Я здесь представляю
клиента и только что послал ему записку.
-- Меня это не касается, -- грубо прервал его аукционист, -- я обязан продать
этот корабль, и все. Вы чтонибудь прибавляете к пятидесяти тысячам?
-- Я уже имел честь объяснить вам, сэр, -- возразил Бэллерс, тщетно пытаясь придать
своему голосу достоинство, -- что мой доверитель назвал мне предельную цифру в пятьдесят
тысяч долларов, но, если вы разрешите мне потратить две минуты да телефонный разговор...
-- Ерунда! -- перебил его аукционист. -- Если вы не повышаете цену, я продаю
корабль мистеру Пинкертону.
-- Берегитесь! -- взвизгнул юрист. -- Это вам так не пройдет! Вы обязаны действовать
в интересах судовладельцев, а не мистера Дугласа Лонгхерста! Однако вы прервали
аукцион, чтобы позволить этому господину посоветоваться со своими приспешниками.
Это вам даром не пройдет!
-- Но вы же тогда ничего не сказали, -- ответил аукционист, несколько смутившись.
-- Свой протест вы должны были заявить тогда же.
-- Я здесь не для того, чтобы следить, как ведется аукцион, -- ответил Бэллерс,
-- мне за это не платят.
-- Ну, а мне платят именно за это, -- возразил аукционист с прежней наглостью
и продолжал нараспев: -- Пятьдесят тысяч долларов! Кто больше? Кто больше? Кто больше,
господа? Потерпевший кораблекрушение бриг "Летящий по ветру" продается за пятьдесят
тысяч... Продается... продается... продан!
-- Господи, Джим! А у нас есть эти деньги? -- воскликнул я, словно разбуженный
от сна последним ударом молотка.
-- Разницу придется занять, -- шепнул он, побелев как полотно. -- Мы попали в
чертовски трудное положение, Лауден. Кредита у нас, наверное, хватит, но мне придется
много побегать. Выпиши мне чек на свои деньги, и через час я буду ждать тебя в редакции
"Окспдентела".
Я написал чек, но рука у меня так дрожала, что я сам не узнал бы своей подписи.
Через мгновение Джим уже исчез. Трент ушел еще раньше... И только. Бэллерс продолжал
переругиваться с аукционистом, но, когда я пошел к выходу, я чуть не столкнулся
-- с кем бы вы думали? -- с посыльным.
Всего несколько минут решили, кому суждено было стать владельцем "Летящего по
ветру".
ГЛАВА X, В КОТОРОЙ КОМАНДА ИСЧЕЗАЕТ НЕВЕДОМО КУДА
У дверей биржи я догнал низенького толстяка, который принял столь краткое и столь
энергичное участие в аукционе.
-- Поздравляю вас, мистер Додд, -- сказал он. -- Вы и ваш друг стойко держались
до конца.
-- Ну, вас надо благодарить не за что, -- ответил я. -- Вы ведь взвинчивали цену
разом на тысячу, соблазняя всех биржевых спекулянтов Сан-Франциско последовать вашему
примеру.
-- О, это было временное умопомешательство, -- сказал он. -- Я от всего сердца
благодарю бога, что не повесил себе на шею подобный жернов. Вам в эту сторону, мистер
Додд? Ну, я пойду с вами! Такому старому хрычу, как я, всегда приятно любоваться
молодыми, полными сил бойцами. Когда я был помоложе, а Сан-Франциско поменьше, я
пускался в самые рискованные предприятия. Да, я знаю вас, мистер Додд. Вернее сказать,
я узнал бы вас в любом месте -- вас и вашу свиту в рыцарских одеяниях. Извините
мне мою шутку, но я имею несчастье быть владельцем загородного дома вблизи той бухточки,
которую вы облюбовали для своих пикников, и буду рад видеть вас у себя в любое воскресенье,
но только без рыцарственной свиты, конечно. Я могу угостить вас неплохим вином и
показать вам лучшую библиотеку по исследованиям Арктики, какая только есть в Соединенных
Штатах. Меня зовут Морган.
Судья Морган, переселившийся в Калифорнию в 1849 году, к вашим услугам.
-- А, так вы пионер! -- воскликнул я. -- Приходите ко мне, и я подарю вам топор!
-- Боюсь, что все ваши топоры понадобятся вам самому, -- ответил он, бросив на
меня проницательный взгляд. -- Если только у вас нет каких-нибудь частных сведений,
вам придется разнести корабль в щепки, чтобы отыскать этот опиум, не правда ли?
-- Ну, либо это опиум, либо мы с моим другом лишились рассудка, -- ответил я.
-- Однако могу вас заверить, что никаких частных сведений у нас нет. Мы действовали
(как, я полагаю, и вы сами), основываясь на наблюдениях.
-- А, так вы человек наблюдательный, сэр? -- осведомился судья.
-- Могу сказать, что наблюдательность -- мое ремесло или, вернее, мое бывшее
ремесло.
-- Ну, так что же вы думаете о Бэллерсе? -- спросил он.
-- Да ничего хорошего, -- сказал я.
-- Для меня, -- продолжал судья, -- совершенно необъяснимо, каким образом ему
могли дать подобное поручение. Я знавал его, да и он меня знает. Я не раз делал
ему замечания в суде, и, уверяю вас, это человек, совершенно лишенный совести. Ему
нельзя доверить даже доллар. А тут, как мы слышали, он распоряжался пятьюдесятью
тысячами. Не могу себе представить, кто мог прибегнуть к его услугам. Во всяком
случае, этот человек чужой в Сан-Франциско.
-- Наверное, кто-нибудь из владельцев брига, -- заметил я.
-- Только не это! -- воскликнул судья. -- Судовладельцы, проживающие в Лондоне,
не могут иметь никакого отношения к опиуму, привозимому контрабандой из Гонконга
в Сан-Франциско. Я полагаю, они узнали бы об этом только в том случае, если бы опиум
был обнаружен таможенной охраной, а корабль конфискован. Нет, я грешил на капитана.
Откуда, однако, у него могли взяться нужные деньги, да еще после того, как он потратил
немалую сумму на закупку наркотика? Правда, он мог быть доверенным лицом какого-нибудь
дельца в Сан-Франциско. Но в этом случае Бэллерс не был бы приглашен. Как видите,
это порочный круг.
-- Мне кажется, я могу с уверенностью сказать, что это не капитан, -- возразил
я. -- Он и Бэллерс незнакомы.
-- Если не ошибаюсь, капитан, это тот краснолицый субъект, который все время
вытирал лоб платком. Насколько я мог заметить, он следил за Бэллерсом со жгучим
интересом, -- настаивал мистер Морган.
-- Вы совершенно правы, -- сказал я. -- Трент был очень заинтересован в аукционе.
Весьма вероятно, что он знал Бэллерса в лицо и, уж во всяком случае, знал, какую
игру тот ведет. Однако голову даю на отсечение, что Бэллерс Трента никогда не видел.
-- Еще одна странность, -- согласился судья. -- Ну, это было весьма приятное
утро. Однако послушайте совета старого законника и отправляйтесь на остров Мидуэй
как можно скорее. Ставка велика, а Бэллерс и его компания вряд ли перед чем-нибудь
остановятся.
С этим прощальным советом мистер Морган пожал мне руку и пошел своей дорогой,
а я направился в вестибюль "Западного отеля", на ступенях которого мы закончили
наш разговор. Служащие отеля хорошо меня знали, и, когда я объяснил, что должен
дождаться Пинкертона, после чего мы здесь позавтракаем, меня пригласили присесть
в конторе. Там, в уединенном уголке, я было начал приходить в себя после всех этих
волнений, но вдруг в комнату влетел и, перекинувшись несколькими словами с клерком,
кинулся к телефону не кто иной, как сам мистер Бэллерс. Можете осуждать меня, но
я не устоял перед искушением и, потихоньку приблизившись к нему, сел за самой его
спиной. Может быть, некоторым извинением послужит тот факт, что я вообще любил подслушивать
разговоры по телефону людей совершенно мне незнакомых -- просто для удовольствия.
Трудно представить что-нибудь более смешное и нелепое, чем подобного рода односторонняя
беседа.
-- Центральная, -- сказал Бэллерс, -- двадцать два сорок один и пятьсот восемьдесят
четыре-бе (или какойто другой похожий номер). Кто говорит?.. Хорошо... Мистер Бэллерс.
Тот телефон был испорчен... Да, около трех минут... да... да... К сожалению, за
сумму, вами названную... Нет... у меня не было полномочий... Не более и не менее...
Полагаю, что так... О. Пинкертон, контора в квартале Монтана... Да... да... Хорошо,
сэр. Как вам угодно, сэр...
Бэллерс повернулся, собираясь уходить, но вдруг заметил меня, отшатнулся и поднял
руки, словно опасаясь пощечины.
-- Как! Это "вы? -- вскричал он, а потом, несколько оправившись, добавил: --
Компаньон мистера Пинкертона, если не ошибаюсь? Рад вас видеть, сэр, и поздравить
с вашим недавним успехом. -- И, угодливо поклонившись мне, он ушел.
Тут мне в голову пришла сумасшедшая мысль. Я не сомневался, что Бэллерс разговаривал
со своим клиентом; я знал номер его телефона, хотя и не знал имени, и я решил, что,
если позвонить по этому номеру немедленно, к телефону скорее всего подойдет он сам.
Так почему бы мне, хотя бы заочно, не познакомиться с этим таинственным человеком
и не получить за свои деньги хоть какое-нибудь удовольствие? Я снял трубку.
-- Центральная, -- сказал я. -- Дайте двадцать два сорок один пятьсот восемьдесят
четыре-бе.
Телефонистка повторила номер, затем наступило молчание, а затем у меня в ухе
прозвучал негромкий голос, несомненно, принадлежащий англичанину и человеку образованному:
-- Это опять вы, мистер Бэллерс? Повторяю вам: бесполезно. Это вы, мистер Бэллерс?..
Кто это?
-- Я просто хочу задать один вопрос, -- сказал я вежливо. -- Зачем вам понадобилось
покупать "Летящий по ветру"?
Ответа не последовало. В трубке раздавалось легкое жужжание -- это говорили все
другие абоненты города Сан-Франциско, -- но номер 2241 молчал. Я еще два раза повторил
свой вопрос. Но голос таинственного англичанина так больше и не раздался. Так, значит,
он испугался моего бесцеремонного вопроса? Мне это показалось подозрительным: легко
пугаются только те, у кого совесть нечиста. Я взял телефонную книгу и отыскал этот
номер: "2241, миссис Кин, ул. Миссии, дом 942". Этим, если только я не собирался
ехать туда, чтобы лично повторить заданный по телефону вопрос, мне приходилось удовольствоваться.
Однако, когда я снова сел на стул в дальнем углу конторы, я почувствовал, что
наше предприятие таит в себе элемент какой-то неопределенности, таинственности,
даже опасности. Теперь перед моим умственным взором, помимо картины выброшенного
на мель брига, над которым кружат чайки, и капитана Трента, вытирающего побагровевший
лоб носовым платком, возник еще образ человека, прижимающего к уху телефонную трубку
и внезапно бледнеющего как полотно, когда в этой трубке раздается простой и, казалось
бы, невинный вопрос.
