Итак, я больше не думал ни о корабле, ни о вещах, какие на нем еще остались.
Правда, после бури могло прибить к берегу кое какие обломки. Так оно потом и случилось.
Но от всего этого мне было мало пользы.
Мои мысли были теперь всецело поглощены вопросом, как мне обезопасить себя от
дикарей, если таковые окажутся, и от зверей, если они водятся на острове. Я долго
думал, каким способом достигнуть этого и какое мне лучше устроить жилье: выкопать
ли пещеру, или поставить палатку и хорошенько ее укрепить. В конце концов я решил
сделать и то, и другое. Я полагаю, будет не лишним рассказать здесь о моих работах
и описать мое жилище.
Я скоро убедился, что выбранное мною место на берегу не годится для поселения:
это было низина, у самого моря, с болотистой почвой и, вероятно, нездоровая; но
главное, - поблизости не было пресной воды. В виду всех этих соображений я решил
поискать другого местечка, более здорового и более подходящего для жилья.
При этом мне хотелось соблюсти целый ряд необходимых, с моей точки зрения, условий.
Во первых, мое жилище должно быть расположено в здоровой местности и поблизости
от пресной воды; во вторых, оно должно укрывать от солнечного зноя; в третьих, оно
должно быть безопасно от нападения хищников, как двуногих, так и четвероногих; и,
наконец, в четвертых, от него должен открываться вид на море, чтобы не упустить
случая спастись, если бог пошлет какой нибудь корабль. С надеждой на избавление
мне все еще не хотелось расстаться.
После довольно долгих поисков я нашел, наконец, небольшую ровную полянку на скате,
высокого холма, спускавшегося к ней крутым обрывом, отвесным, как стена, так что
ничто мне не грозило сверху. В этой отвесной стене было небольшое углубление, как
будто бы вход в пещеру, но никакой пещеры или входа в скалу дальше не было.
Вот на этой то зеленой полянке, возле самого углубления, я и решил разбить свою
палатку. Площадка имела не более ста ярдов {Ярд - немного менее метра.} в ширину
и ярдов двести в длину, так что перед моим жильем тянулась как бы лужайка; в конце
ее гора спускалась неправильными уступами в низину, к берегу моря. Расположен был
этот уголок на северо-западном склоне холма. Таким образом, он был б тени весь день
до вечера, когда солнце переходит на юго-запад, т. е. близится к закату (я разумею
в тех широтах).
Прежде чем ставить палатку, я описал перед углублением полукруг, радиусом ярдов
в десять, следовательно, ярдов двадцать в диаметре. Затем по всему полукругу я набил
в два ряда крепких кольев, глубоко заколотив их в землю. Верхушки кольев я заострил.
Мой частокол вышел около пяти с половиной футов вышиной. Между двумя рядами кольев
я оставил не более шести дюймов свободного пространства.
Весь этот промежуток между кольями я заполнил до самого верху обрезками канатов,
взятых с корабля, сложив их рядами один на другой, а изнутри укрепил ограду подпорками,
для которых приготовил колья потолще и покороче (около двух с половиной футов длиной).
Ограда вышла у меня основательная: ни пролезть сквозь нее, ни пролезть через нее
не мог ни человек, ни зверь. Эта работа потребовала от меня много времени и труда;
особенно тяжелы были рубка кольев в лесу, перенес их на место постройки и вколачивание
их в землю. Для входа в это огороженное место я устроил не дверь, но короткую лестницу
через частокол; входя к себе, я убирал лестницу. Таким образом, по моему мнению,
я совершенно отгородился и укрепился от внешнего мира и спокойно спал ночью, что
при иных условиях было бы для меня невозможно. Однако, впоследствии выяснилось,
что не было никакой нужды принимать столько предосторожностей против врагов, созданных
моим воображением.
С неимоверным трудом перетащил я к себе в загородку или в крепость все свои богатства;
провизию, оружие и остальные перечисленные вещи. Затем я поставил в ней большую
палатку. Чтобы предохранить себя от дождей, которые в тропических странах в известное
время года бывают очень сильны, я сделал палатку двойную, т. е. сначала разбил одну
палатку поменьше, а над ней поставил большую, которую накрыл сверху брезентом, захваченным
мною. с корабля вместе с парусами.
Теперь я спал уже не на подстилке, брошенной прямо на землю, а в очень удобном
гамаке, принадлежавшем помощнику нашего капитана.
Я перенес в палатку все съестные припасы, вообще все то, что могло испортиться
от дождя. Когда все вещи были сложены таким образом внутри ограды, я наглухо заделал
вход, который до той поры держал открытым, и стал входить по приставной лестнице,
как уже было сказано выше.
Заделав ограду, я принялся рыть пещеру в горе. Вырытые камни и землю я стаскивал
через палатку во дворик и делал из них внутри ограды род насыпи, так что почва во
дворике поднялась фута на полтора. Пещера приходилась как раз за палаткой и служила
мне погребом.
Понадобилось много дней и много труда, чтобы довести до конца все эти работы.
За это время многое другое занимало мои мысли, и случилось несколько происшествий,
о которых я хочу рассказать. Как то раз, когда я приготовился ставить палатку и
рыть пещеру, набежала вдруг густая туча, и хлынул проливной дождь. Потом блеснула
молния, и раздался страшный раскат грома. В этом конечно, не было ничего необыкновенного,
и меня испугала не столько самая молния, сколько мысль, быстрее молнии промелькнувшая
в моем мозгу: "Мой порох!" У меня замерло сердце, когда я подумал, что весь мой
порох может быть уничтожен одним ударом молнии, а ведь от него зависит не только
моя личная оборона, но и возможность добывать себе пищу. Мне даже в голову не пришло,
какой опасности в случае взрыва подвергался я сам, хотя, если бы порох взорвало,
я уже, наверно, никогда бы этого не узнал.
Этот случай произвел на меня такое сильное впечатление, что, как только гроза
прекратилась, я отложил на время все работы по устройству и укреплению моего жилища
и принялся делать мешечки и ящики для пороха. Я решил разделить его на части и хранить
понемногу в разных местах, чтобы он ни в коем случае не мог вспыхнуть весь сразу
и самые части не могли бы воспламениться друг от друга. Эта работа взяла у меня
почти две недели. Всего пороху у меня было около двухсот сорока фунтов. Я разложил
его весь по мешечкам и по ящикам, разделив, по крайней мере, на сто частей. Мешечки
и ящики я запрятал в расселины горы в таких местах, куда никоим образом не могла
проникнуть сырость, и тщательно отметил каждое место. За бочонок с подмокшим порохом
я не боялся потому поставил его, как он был, в свою пещеру, или "кухню", как я ее
мысленно называл.
Занимаясь возведением своей ограды, я по крайней мере раз в день выходил из дому
с ружьем, отчасти ради развлечения, отчасти чтобы подстрелить какую нибудь дичь
и поближе ознакомиться с естественными богатствами острова. В первую же свою прогулку
я сделал открытие, что на острове водятся козы. Я этому очень обрадовался, но беда
была в том, что эти козы были страшно дики, чутки и проворны, так что почти не было
возможности к ним подкрасться. Меня, однако, это не смутило; я был уверен, что рано
или поздно научусь охотиться на них. Когда я выследил места, где они обыкновенно
собирались, то подметил следующую вещь; когда они были на горе, а я появлялся под
ними в долине, - все стадо в испуге кидалось прочь от меня; но если случалось, что
я был на горе, а козы паслись в долине, тогда они не замечали меня. Это привело
меня к заключению, что глаза этих животных не приспособлены для смотрения вверх
и что, следовательно, они часто не видят того, что над ними. С этих пор я стал придерживаться
такого способа: я всегда взбирался сначала на какую нибудь скалу, чтобы быть над
ними, и тогда мне часто удавалось подстрелить их. Первым же выстрелом я убил козу;
при которой был сосунок. Мне от души было жалко козленка. Когда мать упала, он продолжал
смирно стоять около. Мало того: когда я подошел к убитой козе, взвалил ее на плечи
и понес домой, козленок побежал за мной. Так мы дошли до самого дома. У ограды я
положил козу на землю, взял в руки козленка и пересадил его через частокол. Я надеялся
выростить его и приручить, но он еще не умел есть, и я был принужден зарезать и
съесть его. Мне надолго хватило мяса этих двух животных, потому что ел я мало, стараясь
по возможности сберечь свои запасы, в особенности хлеб.
После того, как я окончательно основался в своем новом жилище, самым неотложные
делом было для меня устроить какой нибудь очаг, в котором можно было бы разводить
огонь. Необходимо было также запастись дровами. О том, как я справился с этой задачей,
а равно о том, как я увеличил свой погреб и как постепенно окружил себя некоторыми
удобствами, я подробно расскажу в своем месте, теперь же мне хотелось бы поговорить
о себе, рассказать какие мысли в то время меня посещали. А их, понятно, было немало.
Мое положение представилось мне в самом мрачном свете. Меня забросило бурей на
необитаемый остров, который лежал далеко от места назначения нашего корабля и за
несколько сот миль от обычных торговых морских путей, и я имел все основания прийти
к заключению, что так было предопределено небом, чтобы здесь, в этом печальном месте,
в безвыходной тоске одиночества я и окончил свои дни. Обильные слезы струились у
меня из глаз. когда я думал об этом, и не раз недоумевал я, почему провидение губит
свои же творения, бросает их на произвол судьбы, оставляет без всякой поддержки
и делает столь безнадежно несчастными, повергает в такое отчаяние, что едва ли можно
быть признательным за такую жизнь.
Но всякий раз внутренний голос быстро останавливал во мне эти мысли и укорял
за них. Особенно помню я один такой день. В глубокой задумчивости бродил я с ружьем
по берегу моря. Я думал о своей горькой доле. И вдруг заговорил во мне голос разума.
"Да, - сказал этот голос, - положение твое незавидно: ты одинок - это правда. Но
вспомни: где те, что были с тобой? Ведь вас село в лодку одиннадцать человек: где
же остальные десять? Почему они погибли? За что тебе такое предпочтение? И как ты
думаешь, кому лучше: тебе или им?" И я взглянул на море. Так во всяком зле можно
найти добро, стоит только подумать, что могло случиться и хуже.
Тут я ясно представил себе, как хорошо я обеспечил себя всем необходимым и что
было бы со мной, если б случилось (а из ста раз это случается девяносто девять)...
если б случилось, что наш корабль остался на той отмели, куда его прибило сначала,
если бы потом его не пригнало настолько близко к берегу, что я успел захватить все
нужные мне вещи. Что было бы со мной, если б мне пришлось жить на этом острове в
тех условиях, в каких я провел на нем первую ночь - без крова, без пищи и без всяких
средств добыть то и другое? В особенности, - громко рассуждал я сам с собой, - что
стал бы я делать без ружья и без зарядов, без инструментов? Как бы я жил здесь один,
если бы у меня не было ни постели, ни клочка одежды, ни палатки, где бы можно было
укрыться? Теперь же все это было у меня и всего вдоволь, и я даже не боялся смотреть
в глаза будущему: я знал, что к тому времени, когда выйдут мои заряды и порох, у
меня будет в руках другое средство добывать себе пищу. Я проживу без ружья сносно
до самой смерти.
В самом деле, с самых же первых дней моего житья на острове я задумал обеспечить
себя всем необходимым на то время, когда у меня не только истощится весь мой запас
пороху и зарядов, но и начнут мне изменять здоровье и силы.
Сознаюсь: я совершенно упустил из виду, что мои огнестрельные запасы могут быть
уничтожены одним ударом, что молния может поджечь мой порох и взорвать. Вот почему
я был так поражен, когда у меня мелькнула эта мысль во время грозы.
Приступая теперь к подробному описанию полной безмолвия печальнейшей жизни, какая
когда либо выпадала в удел смертному, я начну с самого начала и буду рассказывать
по порядку.
Было, по моему счету, 30-е сентября, когда нога моя впервые ступила на ужасный
остров. Произошло это, значит, во время осеннего равноденствия; в тех же широтах
(т. е., по моим вычислениям, на 9ь 22' к северу от экватора) солнце в этом месяце
стоит почти отвесно над головой.
Прошло дней десять-двадцать моего житья на острове, и я вдруг сообразил, что
потеряю счет времени, благодаря отсутствию книг, перьев и чернил, и что в конце
концов я даже перестану отличать будни от воскресных дней. Для предупреждения этого
я водрузил большой деревянный столб на том месте берега, куда меня выбросило море,
и вырезал ножом крупными буквами надпись: "Здесь я ступил на этот берег 30 сентября
1659 года", которую прибил накрест к столбу. По сторонам этого столба я каждый день
делал ножом зарубку; а через каждые шесть зарубок делал одну подлиннее: это означало
воскресенье; зарубки же, обозначавшие первое число каждого месяца, я делал еще длиннее.
Таким образом, я вел мой календарь, отмечая дни, недели, месяцы и годы.
Перечисляя предметы, перевезенные мною с корабля, как уже сказано, в несколько
приемов, я не упомянул о многих мелких вещах, хотя и не особенно ценных, но сослуживших
мне тем не менее хорошую службу. Так, например, в помещениях капитана и капитанского
помощника я нашел чернила, перья и бумагу, три или четыре компаса, некоторые астрономические
приборы, подзорные трубы, географические карты и книги по навигации. Все это я сложил
в один из сундуков на всякий случай, не зная даже, понадобится ли мне что нибудь
из этих вещей. Кроме того, в моем собственном багаже оказались три очень хороших
библии (я получил их из Англии вместе с выписанными мною товарами и, отправляясь
в плавание, уложил вместе с своими вещами). Затем мне попалось несколько книг на
португальском языке, в том числе три католических молитвенника и еще несколько книг.
Их я тоже подобрал. Засим я должен еще упомянуть, что у нас на корабле были две
кошки и собака (я расскажу в свое время любопытную историю жизни этих животных на
острове). Кошек я перевез на берег на плоту, собака же, еще в первую мою экспедицию
на корабль, сама спрыгнула в воду и поплыла следом за мной. Много лет она была мне
верным товарищем и слугой. Она делала для меня все, что могла, и почти заменяла
мне человеческое общество. Мне хотелось бы только, чтобы она могла говорить. Но
этого ей было не дано. Как уже сказано, я взял с корабля перья, чернила и бумагу.
Я экономил их до последней возможности, и пока у меня были чернила, аккуратно записывал
все, что случалось со мной; но когда они вышли, мне пришлось прекратить мои записи,
так как я не умел делать чернила и не мог придумать, чем их заменить.
Вообще, несмотря на огромный склад у меня всевозможных вещей, мне, кроме чернил,
недоставало еще очень многого; у меня не было ни лопаты, ни заступа, ни кирки, так
что нечем было копать или взрыхлять землю, не было ни иголок, ни ниток. Не было
у меня и белья, но я скоро научился обходиться без него, не испытывая большого лишения.
