Я искал кассавы, из корня которой индейцы тех широт делают муку, но не нашел.
Я увидел также большие растения из вида алоэ и сахарный тростник. Но я не знал,
можно ли сделать какое нибудь употребление из алоэ; что же касается сахарного тростника,
то он рос в диком состоянии и потому был плохого качества. На первый раз я удовольствовался
этими открытиями и пошел домой, раздумывая по дороге о том, как бы мне научиться
распознавать свойства и доброкачественность плодов и растений, которые я найду.
Но мне не удалось ничего придумать. Во время пребывания в Бразилии я так мало обращал
внимания на тамошнюю флору, что не знал даже самых обыкновенных полевых растений;
во всяком случае мои сведения почти не пригодились мне в моем теперешнем затруднении.
На другой день, 16-го, я отправился той же дорогой, но прошел немного дальше,
туда где кончался ручей и луга и начиналась более лесистая местность. В этой части
острова я нашел разные плоды, в числе прочих дыни (в большом изобилии) и виноград.
Виноградные лозы вились по стволам деревьев, и их роскошные гроздья только что созрели.
Это открытие несколько удивило меня и очень обрадовало, однако, наученный опытом,
я поел винограду с большой осторожностью, вспомнив, что во время пребывания моего
в Берберии там умерло от дизентерии и лихорадки несколько человек невольников-англичан,
объевшихся виноградом. Но я придумал великолепное употребление для этого винограда,
а именно, высушить его на солнце и сделать из него изюм; я справедливо заключил,
что он будет служить мне вкусным и здоровым лакомством в то время, когда виноград
уже сойдет.
Я не вернулся домой в этот день; к слову сказать, это была первая моя ночь на
острове, проведенная вне дома. Как и в день кораблекрушения, я взобрался на дерево
и отлично выспался, а на утро продолжал свой обход. Судя по длине долины, я прошел
еще мили четыре в прежнем направлении, т. е. на север, сообразуясь с грядами холмов
на севере и на юге.
В конце этого пути было открытое место, заметно понижавшееся к западу. Родничек
же, пробивавшийся откуда то сверху, тек в противоположном направлении, то есть на
восток. Вся окрестность зеленела, цвела и благоухала точно сад, насажденный руками
человека, в котором каждое растение блистало красой весеннего наряда.
Я спустился немного в эту очаровательную долину и с тайным удовольствием, хотя
и не свободным от примеси никогда не покидавшей меня грусти, подумал, что все это
мое, я - царь и хозяин этой земли; права мои на нее бесспорны, и если б я мог перевести
ее в обитаемую часть света, она стала бы таким же безусловным достоянием моего рода,
как поместье английского лорда. Тут было множество кокосовых пальм, апельсинных
и лимонных деревьев, но все дикорастущих, и лишь на немногих из них были плоды,
по крайней мере в тот момент. Тем не менее я нарвал зеленых лимонов, которые были
не только приятны на вкус, но и очень мне полезны. Я пил потом воду с лимонным соком,
и она очень меня освежала и подкрепляла.
Мне предстояло теперь много работы со сбором плодов и переноской их домой, так
как я решил запастись виноградом и лимонами на приближавшееся дождливое время года.
С этой целью я собрал винограду и сложил его в большую кучу в одном месте и в
кучу поменьше в другом месте. Так же поступил и с лимонами, сложив их в третью кучу.
Затем, взяв с собой немного тех и других плодов, отправился домой, с тем, чтобы
захватить мешок и унести домой остальное.
Итак, я вернулся домой (так я буду теперь называть мою палатку и пещеру) после
трехдневного отсутствия, но к концу этого путешествия мой виноград совершенно испортился.
Сочные, тяжелые ягоды раздавили друг друга и оказались совершенно негодными. Лимоны
хорошо сохранились, но я принес их очень немного.
На следующий день, 19-го, я снова пустился в путь с двумя небольшими мешками,
в которых собирался принести домой собранные плоды. Но как же я был поражен, когда,
придя на то место, где у меня был сложен виноград, увидел, что мои роскошные спелые
гроздья разбросаны по земле и сочные ягоды частью объедены, частью растоптаны. Значит,
здесь хозяйничали какие то животные, но какие именно - я не знал.
Итак, убедившись, что складывать виноград в кучи и затем перетаскивать его в
мешках невозможно, ибо мой сбор окажется частью уничтоженным, частью попорченным,
я придумал другой способ. Нарвав порядочное количество винограду, я развесил его
на деревьях так, чтобы он мог сохнуть на солнце. Что же касается лимонов, то я унес
их с собой, сколько был в силах поднять.
Вернувшись домой, я с удовольствием обращался мыслью к плодоносной долине, открытой
мной. Представляя себе ее живописное местоположение, я думал о том, как хорошо она
защищена от ветров, какое в ней обилие воды и леса, и пришел к заключению, что мною
выбрано для жилья одно из худших мест на острове. Естественно, что я стал мечтать,
переселиться. Нужно было только подыскать в этой цветущей плодоносной долине подходящее
местечко и сделать его таким же безопасным, как мое теперешнее жилище.
Эта мысль крепко засела у меня: красота долины прельщала меня, и я долго тешился
мечтами о переселении. Но обсудив этот вопрос тщательнее и приняв в расчет, что
теперь я живу в виду моря и, следовательно, имею хоть маленькую надежду на благоприятную
для меня перемену, я решил отказаться от этого намерения. Тот самый злой рок, который
занес меня на мой остров, мог занести на него и другого несчастного. Конечно, такая
случайность была мало вероятна, но запереться среди холмов и лесов, в глубине острова,
вдали от моря, значило заточить себя навеки и сделать освобождение для себя не только
маловероятным, но и просто невозможным.
Однако, я был так пленен этой долиной, что провел там почти весь конец июля,
и хотя, по зрелом размышлении, решил не переносить своего жилья на новое место,
но поставил там себе шалаш, огородил его наглухо двойным плетнем выше человеческого
роста, на крепких столбах, а промежуток между плетнями заложил хворостом; входил
же и выходил по приставной лестнице, как и в старое жилье. Таким образом, я и здесь
был в безопасности. Случалось, что я ночевал в своем шалаше по две, по три ночи
подряд. Теперь у меня есть дом на берегу моря и дача в лесу, говорил я себе. Работы
на ней заняли у меня все время до начала августа.
Я только что доделал ограду и начал наслаждаться плодами своих трудов, как полили
дожди, и мне пришлось перебраться в мое старое гнездо. Правда, я и на новом месте
поставил очень хорошую палатку, сделанную из паруса, но здесь у меня не было ни
горы, которая защищала бы меня от ветров, ни пещеры, куда я мог бы укрыться, когда
ливни становились чересчур сильными.
К началу августа, как сказано, я закончил достройку шалаша и дня два-три отдыхал.
3-го августа я заметил, что развешенные мною гроздья винограда совершенно высохли
на солнце и превратились в превосходный изюм. С того же дня я начал снимать их с
деревьев, и хорошо сделал, так как иначе их бы попортило дождем и я лишился бы большей
части своих зимних запасов: у меня сушилось более двухсот больших кистей. Как только
все было собрано и большею частью перенесено в пещеру, начались дожди и с 14-го
августа до половины октября шли почти безостановочно изо дня в день. Иногда лило
так сильно, что я по нескольку дней не высовывал носа из пещеры.
В этот период дождей я был удивлен неожиданным приращением моего семейства. Одна
из моих кошек давно уже пропадала; я не знал, сбежала ли она или околела, и очень
о ней сокрушался, как вдруг в конце августа она вернулась с тремя котятами. Это
очень меня удивило, так как обе мои кошки были самки. Правда, я видел на острове
диких котов (как я их называл) и даже подстрелил одного, но мне казалось, что эти
зверьки совсем другой породы, чем наши европейские кошки, а между тем котята, которых
привела с собой моя кошка, были как две капли воды похожи на свою мать. От этих
трех котят у меня развелось такое несметное потомство, что я был вынужден истреблять
кошек как вредных зверей и гнать их подальше от своего дома.
С 14-го по 26-е августа дожди не прекращались, и я почти не выходил из дому,
ибо теперь я очень боялся промокнуть. Между тем, пока я отсиживался в пещере, выжидая
ясной погоды, мои запасы провизии стали истощаться, так что два раза я даже рискнул
выйти на охоту. В первый раз убил козу, а во второй, 26-го (это был последний день
моего заточения), поймал огромную черепаху, и это было для меня целое пиршество.
В то время моя еда распределялась так; на завтрак кисть винограда, на обед кусок
козлятины или черепашьего мяса, - жареного, так как, на мое несчастье, мне не в
чем было варить или тушить мясо и овощи, на ужин - два или три черепашьих яйца.
В течение двенадцати дней, которые я просидел в пещере, прячась от дождя, я ежедневно
по два - по три часа посвящал земляным работам, расширяя свою пещеру. Я прокапывал
ее все дальше в одну сторону до тех пор, пока не вывел ход наружу, за ограду. Я
устроил там дверь, через которую мог свободно выходить и входить, не прибегая к
приставной лестнице. Зато я не был так спокоен, как прежде: прежде мое жилье было
со всех сторон загорожено, теперь доступ ко мне был открыт. Впрочем, мне некого
бояться на моем острове, где я не видал ни одного животного крупнее козы.
30-е сентября. Итак, я дожил до печальной годовщины моего появления на острове:
я сосчитал зарубки на столбе, и оказалось, что я живу здесь уже триста шестьдесят
пять дней. Посвятил этот день строгому посту и выделил его для религиозных упражнений.
Весь этот год я не соблюдал воскресных дней. Так как вначале у меня не было никакого
религиозного чувства, то мало по малу я перестал отмечать воскресенья более длинной
зарубкой на столбе; таким образом, у меня спутался счет недель, и я не помнил хорошенько,
когда какой день. Но подсчитав, как сказано, число дней, проведенных мною на острове,
и увидев, что я прожил на нем ровно год, я разделил этот год на недели, отметив
каждый седьмой день как воскресенье. Впоследствии обнаружилось, однако, что я пропустил
один или два дня.
Около этого времени мой запас чернил стал подходить к концу. Приходилось расходовать
их экономнее; поэтому я прекратил ежедневные записи и стал отмечать лишь выдающиеся
события моей жизни.
В это время я обратил внимание, что дождливое время года совершенно правильно
чередуется с периодом бездождия, и, таким образом, мог заблаговременно подготовиться
к дождям и засухе. Но свои знания я покупал дорогою ценою; то, о чем я сейчас расскажу,
служит одной из самых печальных иллюстраций этого. Я уже упоминал выше, как я был
поражен неожиданным появлением возле моего дома нескольких колосьев риса и ячменя,
которые, как мне казалось, выросли сами собой. Помнится, было около тридцати колосьев
риса и колосьев двадцать ячменя. И вот после дождей, когда солнце перешло в южное
полушарие, я решил, что наступило самое подводящее время для посева.
Я вскопал, как мог, небольшой клочок земли деревянной лопатой, разделил его пополам
и засеял одну половину рисом, а другую ячменем, но во время посева мне пришло в
голову, что лучше на первый раз не высевать всех семян, так как я все таки не знаю
наверно, когда нужно сеять. И я посеял около двух третей всего запаса зерна, оставив
по горсточке каждого сорта про запас.
Большим было для меня счастьем, что я принял эту предосторожность, ибо из первого
моего посева ни одно зерно не взошло; наступили сухие месяцы, и с того дня, как
я засеял свое поле, влаги совсем не было, и зерно не могло взойти. Впоследствии
же, когда начались дожди, оно взошло, как будто я только что посеял его.
Видя, что мой первый посев не всходит, что я вполне естественно объяснил засухой,
я стал искать другого места с более влажной почвой, чтобы произвести новый опыт.
Я разрыхлил новый клочок земли около моего шалаша и посеял здесь остатки зерна.
Это было в феврале, незадолго до весеннего равноденствия. Мартовские и апрельские
дожди щедро напоили землю: семена взошли великолепно и дали обильный урожай. Но
так как семян у меня осталось очень мало и я не решился засеять их все, то и сбор
вышел не велик, - не более половины пека {Пек - около 9 литров.} каждого сорта зерна.
Зато я был теперь опытный хозяина и точно знал, какая пора наиболее благоприятна
для посева и что ежегодно я могу сеять дважды и, следовательно, получать два сбора.
Покуда рос мой хлеб, я сделал маленькое открытие, которое впоследствии очень
мне пригодилось. Как только прекратились дожди и погода установилась - это было
приблизительно в ноябре - я отправился на свою лесную дачу, где нашел все в том
же виде, как оставил, несмотря на то, что не был там несколько месяцев. Двойной
плетень поставленный мной, был не только цел, но все его колья, на которые я брал
росшие поблизости молодые деревца, пустили длинные побеги, совершенно так, как пускает
их ива, если у нее срезать верхушку. Я не знал, какие это были деревья, и был очень
приятно изумлен, увидя, что моя ограда зазеленела. Я подстриг все деревца, постаравшись
придать им по возможности одинаковую форму. Трудно поверить, как красиво разрослись
они в три года. Несмотря на то, что огороженное место имело до двадцати пяти ярдов
в диаметре, деревья - так я могу их теперь называть - скоро покрыли его своими ветвями
и давали густую тень, в которой можно было укрыться от солнца в период жары.
Это навело меня на мысль нарубить еще несколько таких же кольев и вбить их полукругом
вдоль ограды моего старого жилья. Так я и сделал. Я повтыкал их в два ряда, ярдов
на восемь отступя от прежней ограды. Они принялись, и вскоре у меня образовалась
живая изгородь, которая сначала укрывала меня от зноя, а впоследствии послужила
мне для защиты, о чем я расскажу в своем месте.
По моим наблюдениям на моем острове времена года следует разделить не на холодные
и теплые, как они делятся у нас в Европе, а на дождливые и сухие, приблизительно
таким образом:
Дожди: солнце стоит в зените С половины февраля до половины
или почти в зените. апреля.
Засуха: солнце перемещается к С половины апреля до половины августа.
северу.
Дожди; солнце снова стоит в С половины августа до половины
зените. октября.
Засуха: солнце перемещается к С половины октября до половины
югу. февраля.
Дождливое время года может быть длиннее или короче в зависимости от направления
ветра, но в общем приведенное деление правильно. Изведав на опыте, как вредно для
здоровья пребывание под открытым небом во время дождя, я теперь всякий раз перед
началом дождей заблаговременно запасался провизией, чтобы выходить пореже, и просиживал
дома почти все дождливые месяцы.
