Неудивительно, что на все эти работы ушел почти весь третий год моего житья на
острове, особенно если принять во внимание, что в промежутках мне нужно было убрать
новый урожай и исполнять текущие работы по хозяйству. Хлеб я убрал своевременно,
сложил в большие корзины и перенес домой, оставив его в колосьях, пока у меня найдется
время перетереть их. Молотить я не мог за неимением гумна и цепа.
Между тем с увеличением моего запаса зерна у меня явилась потребность в более
обширном амбаре. Последняя жатва дала мне около двадцати бушелей ячменя и столько
же, если не больше, рису, так что для всего зерна не хватало места. Теперь я мог,
не стесняясь, расходовать его на еду, что было очень приятно, так как сухари давно
уже вышли. Я решил при этом рассчитать, какое количество зерна потребуется для моего
продовольствия в течение года, чтобы сеять только раз в год.
Оказалось, что сорок бушелей рису и ячменя мне с избытком хватает на год, и я
решил сеять ежегодно столько, сколько посеял в этом году, рассчитывая, что мне будет
достаточно и на хлеб и на лепешки и т. п.
За этой работой я постоянно вспоминал про землю, которую видел с другой стороны
моего острова, и в глубине души не переставал лелеять надежду добраться до этой
земли, воображая, что, в виду материка или вообще населенной страны, я как нибудь
найду возможность проникнуть дальше, а может быть и вовсе вырваться отсюда.
Но я упускал из виду опасности, которые могли грозить мне в таком предприятии;
я не думал о том, что могу попасть в руки дикарей, (которые будут, пожалуй, похуже
африканские тигров и львов; что, очутись я в их власти, была тысяча шансов против
одного, что я буду убит, а может быть и съеден. Ибо я слышал что обитатели Караибского
берега - людоеды, а судя по широте, на которой находился мой остров, он не мог быть
особенно далеко от этого берега. Но даже, если обитателей той земли не были людоедами,
они все равно могли убить меня, как они убивали многих попадавших к ним европейцев,
даже когда тех бывало десять-двадцать человек. А ведь я был один и беззащитен. Все
это, повторяю, я должен был бы принять в соображение. Потом то я и понял всю несообразность
своей затеи, но в то время меня не пугали никакие опасности: моя голова всецело
была занята мыслями о том, как бы попасть на тот отдаленный берег.
Вот когда я пожалел о моем маленьком приятеле Ксури и о парусном боте, на котором
я прошел вдоль африканских берегов слишком тысячу миль! Но что толку было вспоминать?..
Я решил сходить взглянуть на нашу корабельную шлюпку, которую еще в ту бурю, когда
мы потерпели крушение, выбросило на остров в нескольких милях от моего жилья. Шлюпка
лежала не совсем на прежнем месте: ее опрокинуло прибоем кверху дном и отнесло немного
повыше, на самый край песчаной отмели, и воды около нее не было.
Если б мне удалось починить и спустить на воду эту шлюпку, она выдержала бы морское
путешествие, и я без особенных затруднений добрался бы до Бразилии. Но для такой
работы было мало одной пары рук. Я упустил из виду, что перевернуть и сдвинуть с
места эту шлюпку для меня такая же непосильная задача, как сдвинуть с места мой
остров. Но, не взирая ни на что, я решил сделать все, что было в моих силах: отправился
в лес, нарубил жердей, которые должны были служить мне рычагами, я перетащил их
к шлюпке. Я обольщал себя мыслью, что, если мне удастся перевернуть шлюпку на дно,
я исправлю ее повреждения, и у меня будет такая лодка, в которой смело можно будет
пуститься в море.
И я не пожалел сил на эту бесплодную работу, потратив на нее недели три или четыре.
Убедившись под конец, что с моими слабыми силами мне не поднять такую тяжесть, я
принялся подкапывать песок с одного боку шлюпки, чтобы она упала и перевернулась
сама; при этом я то здесь, то там подкладывал под нее обрубки дерева, чтобы направить
ее падение, куда нужно.
Но когда я закончил эти подготовительные работы, я асе же был неспособен ни пошевелить
шлюпку, ни подвести под нее рычали, а тем более спустить ее на воду, так что мне
пришлось отказаться от своей затеи. Несмотря на это, мое стремление пуститься в
океан не только не ослабевало, но, напротив, возрастало вместе с ростом препятствий
на пути к его осуществлению.
Наконец, я решил попытаться сам сделать лодку, или еще лучше пирогу, как их делают
туземцы в этих странах, почти без всяких инструментов и без помощников, прямо из
ствола большого дерева. Я считал это не только возможным, но и легким делом, и мысль
об этой работе очень увлекала меня. Мне казалось, что у меня больше средств для
выполнения ее, чем у негров или индейцев. Я не принял во внимание большого неудобства
моего положения сравнительно с положением дикарей, а именно - недостатка рук, чтобы
спустить пирогу на воду, а между тем это препятствие было гораздо серьезнее, чем
недостаток инструментов. Допустим, я нашел бы в лесу подходящее толстое дерево и
с великим трудом свалил его; допустим даже, что, с помощью своих инструментов, я
обтесал бы его снаружи и придал ему форму лодки, затем выдолбил или выжег внутри,
словом, сделал бы лодку. Какая была мне от этого польза, если я не мог спустить
на воду свою лодку и должен был бы оставить ее в лесу?
Конечно, если бы я хоть сколько нибудь отдавал себе отчет в своем положении,
приступая к сооружению лодки, я непременно задал бы вопрос, как я спущу ее на воду.
Но все мои помыслы до такой степени были поглощены предполагаемым путешествием,
что я совсем не остановился на этом вопросе, хотя было очевидно, что несравненсно
легче проплыть на лодке сорок пять миль по морю, чем протащить ее по земле на расстоянии
сорока пяти сажен, отделявших ее от воды.
Одним словом, взявшись за эту работу, я вел себя таким глупцом, каким только
может оказаться человек в здравом уме. Я тешился своей затеей, не давая себе труда
рассчитать, хватит ли у меня сил справиться с ней. И не то, чтобы мысль о спуске
на воду совсем не приходила мне в голову, - но я не давал ей ходу, устраняя ее всякий
раз глупейшим ответом: "Прежде сделаю лодку, а там уж, наверно, найдется способ
спустить ее".
Рассуждение самое нелепое, но моя разыгравшаяся фантазия не давала мне покоя,
и я принялся за работу. Я повалил огромнейший кедр. Думаю, что у самого Соломона
не было такого во время постройки иерусалимского храма. Мой кедр имел пять футов
десять дюймов в поперечнике у корней, на высоте двадцати двух футов - четыре фута
одиннадцать дюймов; дальше ствол становился тоньше, разветвлялся. Огромного труда
стоило мне свалить это дерево. Двадцать дней я рубил самый ствол, да еще четырнадцать
дней мне понадобилось, чтобы обрубить сучья и отделить огромную, развесистую верхушку.
Целый месяц я обделывал мою колоду снаружи, стараясь придать ей форму лодки, так
чтобы она могла держаться на воде прямо. Три месяца ушло потом на то, чтобы выдолбить
ее внутри. Правда, я обошелся без огня и работал только стамеской и молотком. Наконец,
благодаря упорному труду, мной была сделана прекрасная пирога, которая смело могла
поднять человек двадцать пять, а следовательно и весь мой груз.
Я был в восторге от своего произведения: никогда в жизни я не видал такой большой
лодки из цельного дерева. Зато и стоила же она мне труда. Теперь осталось только
спустить ее на воду, и я не сомневался, что, если бы это мне удалось, я предпринял
бы безумнейшее и самое безнадежное из всех морских путешествий, когда либо предпринимавшихся.
Но все мои старания спустить ее на соду не привели ни к чему, несмотря на то, что
они стоили мне огромного труда. До воды было никак не более ста ярдов; но первое
затруднение было в том, что местность поднималась к берегу в гору. Я храбро решился
его устранить, сняв всю лишнюю землю таким образом, чтобы образовался пологий спуск.
Страшно вспомнить, сколько труда я положил на эту работу (но кто бережет труд, когда
дело идет о получении свободы?). Когда это препятствие было устранено, дело не подвинулось
ни на шаг: я не мог пошевелить мою пирогу, как раньше не мог пошевелить шлюпку.
Тогда я измерил расстояние, отделявшее мою лодку от моря, и решил вырыть канал:
видя, что я не в состоянии подвинуть лодку к воде, я хотел подвести воду к лодке.
И я уже начал было копать, но когда я прикинул в уме необходимую глубину и ширину
канала, когда подсчитал, в какое приблизительно время может сделать такую работу
один человек, то оказалось, что мне понадобится не менее десяти, двенадцати лет,
чтобы довести ее до конца. Берег был здесь очень высок, и ею надо было бы углублять,
по крайней мере, на двадцать футов.
К моему крайнему сожалению, мне пришлось отказаться от этой попытки.
Я был огорчен до глубины души и тут только сообразил - правда, слишком поздно
- как глупо приниматься за работу, не рассчитав, во что она обойдется и хватит ли
у нас сил для доведения ее до конца.
В разгар этой работы наступила четвертая годовщина моего житья на острове. Я
провел этот день, как и прежде, в молитве и со спокойным духом. Благодаря постоянному
и прилежному чтению слова божия и благодатной помощи свыше, я стал видеть вещи в
совсем новом свете. Все мои понятия изменились, мир казался мне теперь далеким и
чуждым. Он не возбуждал во мне никаких надежд, никаких желаний. Словом, мне нечего
было делать там, и я был разлучен с ним, повидимому, навсегда. Я смотрел на него
такими глазами, какими, вероятно, мы смотрим на него с того света, т. е. как на
место, где я жил когда то, но откуда ушел навсегда. Я мог бы сказать миру теперь,
как Авраам богачу: "Между мной и тобой утверждена великая пропасть".
В самом деле, я ушел от всякой мирской скверны; у меня не было ни плотских искушений,
ни соблазна очей, ни гордости жизни. Мне нечего было желать, потому что я имел все,
чем мог наслаждаться. Я был господином моего острова или, если хотите, мог считать
себя королем или императором всей страны, которой я владел. У меня не было соперников,
не было конкурентов, никто не оспаривал моей власти, я ни с кем ее не делил. Я мог
бы нагрузить целые корабли, но мне это было не нужно, и я сеял ровно столько, чтобы
хватило для меня. У меня было множество черепах, но я довольствовался тем, что изредка
убивал по одной. У меня было столько лесу, что я мог построить целый флот, и столько
винограду, что все корабли моего флота можно было бы нагрузить вином и изюмом.
Я придавал цену лишь тому, чем мог как нибудь воспользоваться. Я был сыт, потребности
моя удовлетворялись, - для чего же мне было все остальное? Если б я настрелял больше
дичи или посеял больше хлеба, чем был бы в состоянии съесть, мой хлеб заплесневел
бы в амбаре, а дичь пришлось бы выкинуть или она стала бы добычей червей. Срубленные
мною деревья гнили; я мог употреблять их только на топливо, а топливо мне было нужно
только для приготовления пищи.
Одним словом, природа, опыт и размышление научили меня понимать, что мирские
блага ценны для нас лишь в той степени, в какой они способны удовлетворять наши
потребности, и что сколько бы мы ни накопили богатств, ; мы получаем от них удовольствие
лишь в той мере, в какой можем использовать их, но не больше. Самый неисправимый
скряга вылечился бы от своего порока, если бы очутился на моем месте и не знал,
как я, куда девать свое добро. Повторяю, мне было нечего желать, если не считать
некоторых вещей, которых у меня не было, все разных мелочей, однако очень нужных
для меня. Как я уже сказал, у меня было немного денег, серебра и золота, всего около
тридцати шести фунтов стерлингов. Увы, они лежали, как жалкий, ни на что негодный
хлам: мне было некуда их тратить. С радостью отдал бы я пригоршню этого металла
за десяток трубок для табаку или ручную мельницу, чтобы размалывать свое зерно!
Да что я! - я отдал бы все эти деньги за шестипенсовую пачку семян репы и моркови,
за горсточку гороху и бобов или за бутылку чернил. Эти деньги не давали мне ни выгод,
ни удовольствия. Так и лежали они у меня в шкафу и в дождливую погоду плесневели
от сырости моей пещеры. И будь у меня полон шкаф брильянтов, они точно так жене
имели бы для меня никакой цены, потому что были бы совершенно не нужны мне.
Мне жилось теперь гораздо лучше, чем раньше, и в физическом и в нравственном
отношении. Садясь за еду, я часто исполнялся глубокой признательности к щедротам
провидения, уготовившего мне трапезу в пустыне. Я научился смотреть больше на светлые,
чем на темные стороны моего положения, и помнить больше о том, что у меня есть,
чем о том, чего я лишен. И это доставляло мне минуты невыразимой внутренней радости.
Я говорю об этом для тех несчастных людей, которые никогда ничем не довольны, которые
не могут спокойно наслаждаться дарованными им благами, потому что им всегда хочется
чего нибудь такого, чего у них нет. Все наши сетования по поводу того, чего мы лишены,
проистекают, мне кажется, от недостатка благодарности за то, что мы имеем.
Целыми часами, - целыми днями, можно оказать, - я в самых ярких красках представлял
себе, что бы я делал, если бы мне ничего не удалось спасти с корабля. Моей единственной
пищей были бы рыбы и черепахи. А так как прошло много времени, прежде чем я нашел
черепах, то я просто умер бы с голоду. А если бы не погиб, то жил бы, как дикарь.
Ибо допустим, что мне удалось бы когда нибудь убить козу или птицу, я все же не
мог бы содрать с нее шкуру, разрезать и выпотрошить ее. Я бы принужден был кусать
ее зубами и разрывать ногтями, как дикий зверь.
После таких размышлений я живее чувствовал благость ко мне провидения и от всего
сердца благодарил бога за свое настоящее положение со всеми его лишениями и невзгодами.
Пусть примут это к сведению все те, кто в горькие минуты жизни любит говорить: "Может
ли чье нибудь горе сравниться с моим".
Пусть они подумают, как много на земле людей несравненно несчастнее их и во сколько
раз их собственное несчастие могло бы быть ужаснее, если б то было угодно провидению.
Словом, если, с одной стороны, моя жизнь была безотрадна, то, с другой, я должен
был быть благодарен уже за то, что живу; а чтобы сделать эту жизнь вполне счастливой,
мне надо было только постоянно помнить, как добр и милостив господь, пекущийся обо
мне. И когда я беспристрастно взвесил все это, я успокоился и перестал грустить.
Я так давно жил на моем острове, что многие из взятых мною с корабля вещей или
совсем испортились, или кончили свой век, а корабельные припасы частью совершенно
вышли, частью подходили к концу.
Чернил у меня оставалось очень немного, и я все больше и больше разводил их водой,
пока они не стали такими бледными, что почти не оставляли следов на бумаге. До тех
пор, пока у меня было хоть слабое их подобие, я отмечал в коротких словах дни месяца,
за которые приходились выдающиеся события моей жизни. Просматривая как то раз эти
записи, я заметил странное совпадение чисел различных происшествий, случившихся
со мной, так что если б я был суеверен и различал счастливые и несчастные дни, то
мое любопытство не без основания было бы привлечено этим совпадением. Во первых,
мое бегство из родительского дома в Гулль, чтобы оттуда пуститься в плавание, произошло
в тот же месяц и число, когда я попал в плен к салехским пиратам и был обращен в
рабство. Затем в тот самый день, когда я остался в живых после кораблекрушения на
Ярмутсжом рейде, я впоследствии вырвался из салехской неволи на парусном баркасе.
Наконец, в годовщину моего рождения, а именно 30-го сентября, когда мне минуло 26
лет, я чудом спасся от смерти, будучи выброшен морем на необитаемый остров. Таким
образом, греховная жизнь и жизнь уединенная начались для меня в один и тот же день.
