Эти мысли так меня обескуражили, что я готов был отказаться от своего предприятия.
Я причалил к берегу в маленькой бухточке, вышел из лодки и сел на пригорок, раздираемый
желанием побывать на корабле и страхом перед опасностями, меня ожидающими. В то
время, как я был погружен в свои размышления, на море начался прилив, и волей неволей
я должен был отложить свое путешествие на несколько часов. Тогда мне пришло в голову,
что хорошо бы воспользоваться этим временем и, забравшись на какое нибудь высокое
место, удостовериться, как направляется течение при приливе и нельзя ли будет воспользоваться
этим течением на обратном пути с корабля на остров. Не успел я это подумать, как
увидал невдалеке горку, невысокую, но на открытом месте, так что с нее должно было
быть видно море, по обе стороны острова и направление течений. Поднявшись на эту
горку, я не замедлил убедиться, что течение отлива идет с южной стороны острова,
а течение прилива - с северной стороны и что, следовательно, при возвращении с корабля
мне нужно будет держать курс на север острова, и я доберусь до берега вполне благополучно.
Ободренный этим открытием, я решил пуститься в путь на следующее же утро, как
только начнется отлив. Переночевал я в лодке, укрывшись упомянутой матросской шинелью,
а на утро вышел в море. Сначала я взял курс прямо на север и шел этим курсом, пока
не попал в струю течения, направлявшегося на восток. Меня понесло очень быстро,
но все же не с такой быстротой, с какой несло меня южное течение в первую мою поездку.
Тогда я совершенно не мог управлять лодкой, теперь же свободно действовал рулевым
веслом и несся прямо к кораблю. Я добрался до него менее чем через два часа.
Грустное зрелище открылось мне: корабль (по типу - испанский) застрял между двух
утесов. Вся корма была снесена; грот и фок-мачту срезало до основания, но бушприт
и вообще носовая часть уцелела. Когда я подошел к борту, на палубе показалась собака.
Увидев меня, она принялась выть и визжать, а когда я поманил ее, спрыгнула в воду
и подплыла ко мне. Я взял ее в лодку. Бедное животное буквально умирало от голода.
Я дал ей хлеба, и она набросилась на него, как наголодавшийся за зиму волк. Когда
она наелась, я поставил перед ней воду, и она стала так жадно лакать, что наверное
лопнула бы, если бы дать ей волю.
Затем я поднялся на корабль. Первое, что я там увидел, были два трупа; они лежали
у входа в рубку, крепко сцепившись руками. По всей вероятности, когда корабль наскочил
на камень, его все время обдавало водой, так как была сильная буря, и весь экипаж
захлебнулся, как если бы он пошел на дно. Кроме собаки, на корабле не было ни одного
живого существа, и все оставшиеся на нем товары подмокли. Я видел в трюме какие
то бочонки, с вином или с водкой - не знаю, но они были так велики, что я не пытался
их достать. Было там еще несколько сундуков, должно быть принадлежавших матросам;
два сундука я переправил на лодку, не открывая.
Если бы вместо носовой части уцелела корма, я бы, наверно, воротился с богатой
добычей: по крайней мере, судя по содержимому двух взятых мною сундуков, можно было
предположить, что корабль вез очень ценные вещи. Вероятно, он шел из Буэнос-Айреса
или Рио-де-ла-Платы мимо берегов Бразилии в Гаванну или вообще в Мексиканский залив,
а оттуда в Испанию. Несомненно, на нем были большие богатства, но в этот момент
никому от них не было проку, а что сталось с людьми, я тогда не знал.
Кроме сундуков, я взял еще боченок с каким то спиртным напитком. Боченок был
небольшой - около двадцати галлонов вместимостью, - но все-таки мне стоило большого
труда перетащить его в лодку. В каюте я нашел несколько мушкетов и фунта четыре
пороху в пороховнице; мушкеты я оставил, так как они были мне не нужны, а порох
взял. Я взял также лопаточку для угля и каминные щипцы, в которых очень нуждался,
- затем два медных котелка, медный кофейник и рашпер. Со всем этим грузом и собакой
я отчалил от корабля, так как уже начинался прилив, и в тот же день к часу ночи
вернулся на остров, изможденный до последней степени.
Я провел ночь в лодке, а утром решил перенести свою добычу в новый грот, чтобы
не тащить ее к себе в крепость. Подкрепившись едой, я выгрузил на берег привезенные
вещи и произвел им подробный осмотр. В боченке оказался ром, но, говоря откровенно,
весьма неважный, совсем не такой, как тот, что был у нас в Бразилии; зато в сундуках
я нашел много полезных вещей, например: изящной работы погребец, уставленный бутылками
какой то особенной формы, с серебряными пробками (в каждой бутылке было до трех
пинт очень хорошего ликеру); затем две банки отличного варенья, так плотно закупоренных,
что в них не попало ни капли морской воды, и еще две банки, содержимое которых подмокло.
В том же сундуке лежало несколько штук совсем еще крепких рубах, которые были для
меня очень приятной находкой; затем около полуторы дюжины белых полотняных носовых
платков и столько же цветных шейных; первым я очень обрадовался, представив себе,
как будет приятно в жаркие дни утирать вспотевшее лицо тонким полотном. На дне сундука
я нашел три больших мешка с деньгами; всего в трех мешках было тысяча сто пиастров,
а в одном оказалось еще шесть золотых дублонов, завернутых в бумагу, и несколько
небольших слитков золота весом, я думаю, около фунта.
В другом сундуке было несколько пар платья, но поплоше. Вообще, судя по содержимому
этого сундука, я полагаю, что он принадлежал корабельному канониру: в нем оказалось
около двух фунтов прекрасного пороху в трех пузырьках, должно быть для охотничьих
ружей. В общем в эту поездку я приобрел очень немного полезных мне вещей. Деньги
же не представляли для меня никакой ценности, это был ненужный сор, и все свое золото
я бы охотно отдал за три, за четыре пары английских башмаков и чулок, которых я
не носил уже несколько лет. Правда, я раздобыл четыре пары башмаков за эту поездку:
две пары снял с двух мертвецов, которых нашел на корабле, да две оказались в одном
из сундуков. Конечно, башмаки пришлись мне очень кстати, но ни по удобству, ни по
прочности они не могли сравниться с английской обувью: это были скорее туфли, чем
башмаки. Во втором сундуке я нашел еще пятьдесят штук разной монеты, но не золотой.
Вероятно, первый сундук принадлежал офицеру, а второй - человеку победнее.
Тем не менее я принес эти деньги в пещеру а спрятал, как раньше спрятал те, которые
нашел на нашем корабле. Было очень жаль, что я не мог завладеть богатствами, содержавшимися
в корме погибшего корабля: наверное, я мог бы нагрузить ими лодку несколько раз.
Если бы мне удалось вырваться отсюда в Англию, деньги остались бы в сохранности
в гроте и, вернувшись, я захватил бы их.
Переправив в мой грот все привезенные вещи, я воротился на лодку, отвел ее на
прежнюю стоянку и вытащил на берег, а сам отправился прямой дорогой на свое старое
пепелище, где все оказалось в полной неприкосновенности. Я снова зажил своей прежней
мирной жизнью, справляя помаленьку свои домашние дела. Но, как уже знает читатель,
в последние годы я был осторожнее, чаще производил рекогносцировку и реже выходил
из дому. Только восточная сторона острова не внушала мне опасений: я знал, что дикари
никогда не высаживаются на том берегу; поэтому, отравляясь в ту сторону, я мог не
принимать таких предосторожностей и не тащить на себе столько оружия, как в тех
случаях, когда мой путь лежал в одну из других частей острова.
Так прожил я почти два года, но все эти два года в моей несчастной голове (видно,
уж так она была устроена, что от нее всегда плохо приходилось моему телу) копошились
всевозможные планы, как бы мне бежать с моего острова. Иногда я решал предпринять
новую экскурсию к обломкам погибшего корабля, хотя рассудок говорил мае, что там
не могло остаться ничего такого, что окупило бы риск моей поездки; иногда затевал
другие поездки. И я убежден, что, будь в моем распоряжении такой баркас, как тот,
на котором я бежал из Салеха, я пустился бы в море очертя голову, даже не заботясь
о том, куда меня занесет. Все обстоятельства моей жизни могут служить предостережением
для тех, кого коснулась страшная язва рода людского, от которой, насколько мне известно,
проистекает половина всех наших бед: я разумею недовольство положением, в которое
поставили нас бог и природа. Так, не говоря уже о моем неповиновении родительской
воле, бывшем, так сказать, моим первородным грехом, я в последующие годы шел той
же дорогой, которая и привела к моему теперешнему печальному положению. Если б судьба,
так хорошо устроившая меня в Бразилии, наделила меня более скромными желаниями и
я довольствовался медленным ростом моего благосостояния, то за это время - я имею
в виду время, которое я прожил на острове - я сделался бы может быть, одним из самых
крупных бразильских плантаторов. Я убежден, что при тех улучшениях, которые я уже
успел двести за недолгий срок моего хозяйничанья и которые я еще ввел бы со временем,
я нажил бы тысяч сто мойдоров. Нужно ли мне было бросать налаженное дело, благоустроенную
плантацию, которая с каждым годом разрасталась и приносила все больший и больший
доход, ради того, чтобы ехать в Гвинею за неграми, между тем как при некотором терпении
я дождался бы времени, когда наши местные негры расплодились бы, и я мог бы покупать
их у рабопромышленников, не трогаясь с места? Правда, это обходилось бы немного
дороже, но стоило ли из за небольшой разницы в цене подвергаться такому страшному
риску?
Но, видно, глупить - удел молодежи, как удел людей зрелого возраста, умудренных
дорого купленным опытом - осуждать безрассудства молодежи. Так было и со мной. Однако,
недовольство своим положением так глубоко укоренилось во мне, что я непрестанно
измышлял планы бегства из этого пустынного места. Переходя теперь к изложению последней
части моего пребывания на необитаемом острове, я считаю нелишним рассказать читателю,
в какой форме у меня впервые зародилась эта безумная затея и что я предпринял для
ее осуществления.
Итак, после поездки к обломкам погибшего корабля я вернулся в свою крепость,
поставил, как всегда, свой фрегат в безопасное место и зажил по старому. Правда,
у меня было теперь больше денег, но я не стал от этого богаче, ибо деньги в моем
положении были мне так же мало нужны, как перуанским индейцам до вторжения в Перу
испанцев.
Однажды ночью, в мартовский период дождей, на двадцать четвертом году своей отшельнической
жизни, я лежал в своем гамаке, совершенно здоровый, не угнетаемый мрачными мыслями,
в отличном самочувствии, но не мог сомкнуть глаз ни на минуту.
Невозможно, да нет и надобности перечислять все мои мысли, вихрем мчавшиеся в
ту ночь по большой дороге мозга - памяти. Перед моим умственным взором прошла, если
можно так выразиться, в миниатюре вся моя жизнь до и после прибытия моего на необитаемый
остров. Припоминая шаг за шагом весь этот второй период моей жизни, я сравнивал
мои первые безмятежные годы с тем состоянием тревоги, страха и грызущей заботы,
в котором я жил с того дня, как открыл след человеческой ноги на песке. Не то, чтоб
я воображал, что до моего открытия дикари не появлялись в пределах моего царства:
весьма возможно, что и в первые годы моего житья на острове их перебывало там несколько
сот человек. Но в то время я этого не знал, никакие страхи не нарушали моего душевного
равновесия, я был покоен и счастлив, потому что не сознавал опасности, и хотя от
этого она была, конечно, не менее велика, но для меня ее все равно что не существовало.
Эта мысль навела меня на дальнейшие поучительные размышления о бесконечной благости
провидения, в своих заботах о нас положившего столь узкие пределы нашему знанию.
Совершая свой жизненный путь среди неисчислимых опасностей, вид которых, если бы
был доступен нам, поверг бы в трепет нашу душу и отнял бы у нас всякое мужество,
мы остаемся спокойными потому, что окружающее сокрыто от наших глаз и мы не видим
отовсюду надвигающихся на нас бед.
От этих размышлений я естественно перешел к воспоминанию о том, какой опасности
я подвергался на моем острове в течение стольких лет, как беззаботно я разгуливал
по своим владениям и сколько раз может быть лишь какой нибудь холм, ствол дерева,
наступление ночи или другая случайность спасали меня от худшей из смертей, от дикарей-людоедов,
для которых я был бы такою же дичью, как для меня коза или черепаха, и которые убили
и съели бы меня так же просто, нисколько не считая, что они совершают преступление,
как я убил бы голубя или кулика. Я был бы несправедлив к себе, если бы не сказал,
что сердце мое при этой мысли наполнилось самой искренней благодарностью к моему
великому покровителю. С великим смирением я признал, что своей безопасностью я был
обязан исключительно его защите, без которой мне бы не миновать зубов безжалостных
людоедов.
Затем мои мысли приняли новое направление. Я начал думать о каннибализме, стараясь
уяснить себе это явление. Я спрашивал себя, как мог допустить премудрый промыслитель
всего сущего, чтобы его создания дошли до такого зверства, - вернее, до извращения
человеческой природы, которое хуже зверства, ибо надо быть хуже зверей, чтоб пожирать
себе подобных. Но это был праздный вопрос, на который я в то время не мог найти
ответа. Тогда я стал думать о том, в какой частя света живут эти дикари, как далеко
от моего острова их земли, ради чего они пускаются в такую даль и что у них за лодки;
и, наконец, не могу ли я найти способ переправиться к ним, как они переправлялись
ко мне.
Я не давал себе труда задумываться над тем, что я буду делать, когда переправлюсь
на материк, что меня ожидает, если дикари поймают меня, и могу ли я надеяться спастись,
если они на меня нападут. Я не спрашивал себя даже, есть ли у меня хоть какая нибудь
возможность добраться до материка, не быв замеченным ими; я не думал и о том, как
я устроюсь со своим пропитанием и куда направлю свой путь, если мне посчастливится
ускользнуть от врагов. Ни один из этих вопросов не приходил мне в голову: до такой
степени я был поглощен мыслью попасть в лодке на материк. Я смотрел на свое тогдашнее
положение, как на самое несчастное, хуже которого может быть одна только смерть.
Мне казалось, что, если я доберусь до материка или пройду в своей лодке вдоль берега,
как это я сделал в Африке, до какой нибудь населенной страны, то может быть мне
окажут помощь; а может быть я встречу европейский корабль, который меня подберет.
Наконец, в худшем случае, я умру, и со смертью кончатся все мои беды. Конечно, все
эти мысли были плодом расстроенного ума, встревоженной души, изнывавшей от нетерпения,
доведенной до отчаяния долгими страданиями, обманувшейся в своих надеждах в тот
момент, когда предмет ее вожделений был, казалось, так близок. Я говорю о своем
посещении обломков погибшего корабля, на котором я рассчитывал найти живых людей,
узнать от них, где я нахожусь и каким способом отсюда вырваться. Я был глубоко взволнован
этими мыслями; все мое душевное спокойствие, которое я почерпал в покорности провидению,
пропало без следа. Я не мог думать ни о чем другом, будучи весь поглощен планом
путешествия на материк; он захватил меня так властно и так неудержимо, что я не
в силах был противиться ему.
