Я переночевал с ним в гроте, но как только рассвело, дал ему знак следовать за
мной. Я показал ему, что хочу его одеть, чему он, повидимому, очень обрадовался,
так как был совершенно наг. Когда мы проходили мимо того места, где были зарыты
убитые нами дикари, он указал мне на приметы, которыми он для памяти обозначил могилы,
и стал делать мне знаки, что нам следует откопать оба трупа и съесть их. В ответ
на это я постарался как можно выразительнее показать свой гнев и свое отвращение,
- показать, что меня тошнит при одной мысли об этом, и повелительным жестом приказал
ему отойти от могил, что он и исполнил с величайшей покорностью. После этого я повел
его на вершину холма посмотреть, ушли ли дикари. Вытащив подзорную трубу, я навел
ее, на то место побережья, где они были накануне, но их и след простыл: не было
видно ни одной лодки. Ясно было, что они уехали, не потрудившись поискать своих
пропавших товарищей.
Но я не удовольствовался этим открытием; набравшись храбрости и воспылав любопытством,
я велел своему слуге следовать за мной, вооружив его своим тесаком и луком со стрелами,
которым, как я уже успел убедиться, он владел мастерски. Кроме того, я дал ему нести
одно из моих ружей, а сам взял два других, и мы пошли к тому месту, где накануне
пировали дикари: мне хотелось собрать теперь более точные сведения о них. На берегу
моим глазам предстала такая страшная картина, что у меня замерло сердце и кровь
застыла, в жилах. В самом деле, зрелище было ужасное, по крайней мере, для меня,
хотя Пятница остался совершенно равнодушен к нему. Весь берег был усеян человеческими
костями, земля обагрена кровью; повсюду валялись недоеденные куски жареного человеческого
мяса, огрызки костей и другие остатки кровавого пиршества, которым эти изверги отпраздновали
свою победу над врагом. Я насчитал три человеческих черепа, пять рук; нашел в разных
местах кости от трех или четырех ног и множество частей скелета. Пятница знаками
рассказал мне, что дикари привезли для пиршества четырех пленных; троих они съели,
а четвертый был он сам. Насколько можно было понять из его объяснений, у этих дикарей
произошло большое сражение с соседним племенем, к которому принадлежал он, Пятница.
Враги Пятницы взяли много пленных и развезли в разные места, чтобы попировать над
ними и съесть их, совершенно так же, как сделала та партия дикарей которая привезла
своих пленных на мой остров.
Я приказал Пятнице собрать все черепа, кости и куски мяса, свалить их в кучу,
развести костер и сжечь. Я заметил, что моему слуге очень хотелось полакомиться
человеческим мясом и что его каннибальские инстинкты очень сильны. Но я выказал
такое негодование при одной мысли об этом, что он не посмел дать им волю. Всеми
средствами я постарался дать понять ему, что убью его, если он ослушается меня.
Уничтожив остатки кровавого пиршества, мы вернулись в крепость, и я не откладывая
привился обшивать моего слугу. Прежде всего я дал ему холщовые штаны, которые достал
из найденного мной на погибшем корабле сундука бедного канонира; после небольшой
переделки они пришлись ему как раз впору. Затем я сшил ему куртку из козьего меха,
приложив все свое умение, чтобы она вышла получше (я был в то время уже довольно
сносным портным), и в заключение смастерил для него шапку из заячьих шкурок, очень
удобную и довольно изящную. Таким образом, мой слуга был на первое время весьма
сносно одет и остался очень доволен тем, что теперь стал похож на своего господина.
Правда, сначала ему было стеснительно и неловко во всей этой сбруе; особенно мешали
ему штаны; да и рукава теснили ему подмышками и натирали плечи, так что пришлось
переделать их там, где они беспокоили его. Но мало по малу он привык к своему костюму
и чувствовал себя в нем хорошо.
На другой день я стал думать, где бы мне его поместить. Чтобы устроить его поудобнее
и в то же время чувствовать себя спокойно, я поставил ему маленькую палатку в свободном
пространстве между двумя стенами моей крепости - внутренней и наружной; так как
сюда выходил наружный ход из моего погреба, то я устроил в нем настоящую дверь из
толстых досок, в прочном наличнике, и приладил ее таким образом, что она отворялась
внутрь, и на ночь запирал на засов; лестницы я тоже убирал к себе; таким образом,
Пятница никоим образом не мог проникнуть ко мне во внутреннюю ограду, а если бы
вздумал попытаться, то непременно нашумел бы и разбудил меня.
Дело в дом, что все пространство моей крепости за внутренней оградой, где стояла
моя палатка, представляло крытый двор. Крыша была сделана из длинных жердей, одним
концом упиравшихся в гору. Для большей прочности я укрепил эти жерди поперечными
балками и густо переплел рисовой соломой, толстой как камыш; в том же месте крыши,
которое я оставил незакрытым для того, чтобы входить по лестнице, я приладил откидную
дверцу, которая падала с громким стуком при малейшем напоре снаружи. Все оружие
я на ночь брал к себе.
Но все эти предосторожности были совершенно излишни; никто еще не имел такого
любящего, такого верного и преданного слуги, какого имел я в липе моего Пятницы:
ни раздражительности, ни упрямства, ни своеволия; всегда ласковый и услужливый,
он был привязан ко мне, как к родному отцу. Я уверен, что если бы понадобилось,
он пожертвовал бы ради меня жизнью. Он дал мне столько доказательств своей преданности,
что у меня исчезли всякие сомнения на его счет, и я скоро пришел к убеждению, что
мне незачем ограждаться от него.
Размышляя обо всем этом, я с удивлением убеждался, что, хотя по неисповедимому
велению вседержителя множество его творений и лишены возможности дать благое применение
своим душевным способностям, однако они одарены ими в такой же мере, как и мы. Как
и у нас, у них есть разум, чувство привязанности, доброта, сознание долга, признательность,
верность в дружбе, способность возмущаться несправедливостью, вообще все нужное
для того, чтобы творить и воспринимать добро; и когда богу бывает угодно дать им
случай для надлежащего применения этих способностей, они пользуются им с такою же,
даже с большей готовностью, чем мы.
Но возвращаюсь к моему новому товарищу. Он мне очень нравился, и я вменил себе
в обязанности, научить его всему, что могло быть полезным ему, а главное говорить
и понимать меня, когда я говорил. Он оказался таким способнейшим учеником, всегда
веселым, всегда прилежным; он так радовался, когда понимал меня, или когда ему удавалось
объяснить мне свою мысль, что для меня было истинным удовольствием заниматься с
ним. С тех пор, как он был со мной, мне жилось так легко и приятно, что, если б
только я мог считать себя в безопасности от других дикарей, я, право, без сожаления
согласился бы остаться на острове до конца моей жизни.
Дня через два или три после того, как я привел Пятницу в мою крепость, мне пришло
в голову, что если я хочу отучить его от ужасной привычки есть человеческое мясо,
то надо отбить у него вкус к этому блюду и приучить к другой пище. И вот однажды
утром, отправляясь в лес, я взял его с собой. У меня было намерение зарезать козленка
из моего стада, принести его домой и сварить, но по дороге я увидел под деревом
дикую козу с парой козлят. "Постой!" сказал я Пятнице, схватив его за руку, и сделал
ему знак не шевелиться; потом прицелился, выстрелил и убил одного из козлят. Бедный
дикарь, который видел уже, как я убил издали его врага, но не понимал, каким образом
это произошло, был страшно поражен: он задрожал, зашатался; я думал, он сейчас лишится
чувств. Он не видел козленка, в которого я целился, но приподнял полу своей куртки
и стал щупать, не ранен ли он. Бедняга вообразил, вероятно, что я хотел убить его,
так как упал передо мной на колени, стал обнимать мои ноги и долго говорил мне что
то на своем языке. Я, конечно, не понял его, но было ясно, что он просит не убивать
его.
Мне скоро удалось его убедить, что я не имею ни малейшего намерения причинить
ему вред. Я взял его за руку, засмеялся и, указав на убитого козленка, велел сбегать
за ним, что он и исполнил. Покуда он возился с козленком и выражал свое недоумение
по поводу того, каким способом тот убит, я снова зарядил ружье. Немного погодя,
я увидел на дереве, на расстоянии ружейного выстрела от меня, большую птицу, которую
я принял за ястреба. Желая дать Пятнице маленький наглядный урок, я подозвал его
к себе, показал ему пальцем сперва на птицу, которая оказалась не ястребом, но попугаем,
потом на ружье, потом на землю под тем деревом, на котором сидела птица, приглашая
его смотреть, как она упадет. Вслед затем я выстрелил, и он, действительно, увидел,
что попугай упал. Пятница и на этот раз перепугался, несмотря на все мои объяснения;
удивление его было тем большим, что он не видел, как я зарядил ружье, и, вероятно,
думал, что в этом оружии сидит какая то волшебная разрушительная сила, приносящая
смерть на любом расстоянии человеку, зверю, птице, вообще всякому живому существу.
Еще долгое время он не мог совладать с изумлением, в которое его повергал каждый
мой выстрел. Мне кажется, если б я ему только позволил, он стал бы воздавать божеские
почести мне и моему ружью. Первое время он не решался дотронуться до ружья, но зато
разговаривал с ним, как с живым существом, когда находился подле него. Он признался
мне потом, что просил ружье не убивать его.
Но возвратимся к событиям описываемого дня. Когда Пятница немного опомнился от
испуга, я приказал ему принести мне убитую дичь. Он сейчас же пошел, но замешкался,
отыскивая птицу, потому что, как оказалось, я не убил попугая, а только ранил, и
он отлетел довольно далеко от того места, где я его подстрелил. В конце концов.
Пятница все таки нашел его и принес; так как я видел, что Пятница все еще не понял
действия ружья, то воспользовался его отсутствием, чтобы снова зарядить ружье, в
расчете, что нам попадется еще какая нибудь дичь, но больше ничего не попадалось.
Я принес козленка домой и в тот же вечер снял с него шкуру и выпотрошил его; потом,
отрезав хороший кусок свежей козлятины, сварил ее в глиняном горшке, и у меня вышел
отличный бульон. Поевши сперва сам, я угостил затем Пятницу. Ему очень понравилось,
только он удивился, зачем я ем суп и мясо с солью. Он стал показывать мне знаками,
что с солью не вкусно. Взяв в рот щепотку соли, он принялся отплевываться и сделал
вид, что его тошнит от нее, а потом выполоскал рот водой. Тогда и я в свою очередь
положил в рот кусочек мяса без соли и начал плевать, показывая, что мне противно
есть без соли. Но это не произвело на Пятницу никакого впечатления: я так и не мог
приучить его солить мясо или суп. Лишь долгое время спустя он начал класть соль
в кушанье, да и то немного.
Накормив таким образом моего дикаря вареным мясом и супом, я решил угостить его
на другой день жареным козленком. Изжарил я его особенным способом, над костром,
как это делается иногда у нас в Англии. По бокам костра я воткнул в землю две жерди,
укрепил между ними поперечную жердь, повесил на нее большой кусок мяса и поворачивал
его до тех пор, пока он не изжарился. Пятница пришел в восторг от моей выдумки;
но удовольствию его не было границ, когда он попробовал моего жаркого: самыми красноречивыми
жестами он дал мне понять, как ему нравится это блюдо и, наконец, объявил, что никогда
больше не станет есть человеческого мяса, чему я, конечно, очень обрадовался.
На следующий день я засадил его за работу: заставил молотить и веять ячмень,
показав наперед, как я это делаю. Он скоро понял и стал работать очень усердно,
особенно, когда узнал, что это делается для приготовления из зерна хлеба: я замесил
при нем тесто и испек хлеб.
В скором времени Пятница был вполне способен заменить меня в этой работе.
Так как теперь я должен был прокормить два рта вместо одного, то мне необходимо
было увеличить свое поле и сеять больше зерна. Я выбрал поэтому большой участок
земли и принялся его огораживать. Пятница не только весьма усердно, но и с видимым
удовольствием помогал мне в этой работе. Я объяснил ему назначение ее, сказав, что
это будет новое поле для хлеба, потому что нас теперь двое и хлеба надо вдвое больше.
Его очень тронуло то, что я так забочусь о нем: он всячески старался мне растолковать,
что он понимает, насколько мне прибавилось дела теперь, когда он со мной, и что
лишь бы я ему дал работу и указывал, что надо делать, а уж он не побоится труда
Это был самый счастливый год моей жизни на острове. Пятница научился довольно
сносно говорить по английски: он знал названия почти всех предметов, которые я мог
спросить у него, и всех мест, куда я мог послать его. Он очень любил разговаривать,
так что нашлась, наконец, работа для моего языка, столько лет пребывавшего в бездействии,
по крайней мере, что касается произнесения членораздельных звуков. Но, помимо удовольствия,
которое мне доставляли наши беседы, самое присутствие этого парня было для меня
постоянным источником радости, до такой степени он пришелся мне по душе. С каждым
днем меня все больше и больше пленяли его честность и чистосердечие. Мало по малу
я всем сердцем привязался к нему, да и он с своей стороны так меня полюбил, как,
я думаю, никого не любил до этого.
Как то раз мне вздумалось разузнать, не страдает ли он тоской по родине и не
хочется ли ему вернуться туда. Так как в то время он уже настолько свободно владел
английским языком, что мог отвечать почти на все мои вопросы, то я спросил его,
побеждало ли когда нибудь в сражениях племя, к которому он принадлежал. Он улыбнулся
и ответил: "Да, да, мы всегда биться лучше", т. е. всегда бьемся лучше других -
хотел он сказать. Затем между нами произошел следующий диалог:
Господин. Так вы всегда лучше бьетесь, говоришь ты. А как же вышло тогда, что
ты попался в плен, Пятница?
Пятница. А наши все таки много побили. Господин. Но если твое племя побило тех,
то как же вышло, что тебя взяли?
Пятница. Их было больше, чем наших, в том месте, где был я. Они схватили один,
два, три и меня. Наши побили их в другом месте, где я не был; там наши схватили
- один, два, три, много тысяч.
Господин. Отчего же ваши не пришли вам на помощь и не освободили вас?
Пятница. Те увели один, два. три и меня и посадили в лодку, а у наших в то время
не было лодки.
Господин. А скажи мне, Пятница, что делают ваши с теми людьми, которые попадутся
к ним в плен. Тоже куда нибудь увозят на лодках и съедают потом, как те, чужие.
Пятница. Да, наши тоже кушают людей; все кушают.
Господин. А куда они их увозят?
Пятница. Разные места - куда хотят.
Господин. А сюда привозят?
Пятница. Да, да, и сюда. Разные места. Господин. А ты здесь бывал с ними?
