Между тем Пятница, предоставленный самому себе, преследовал бегущих дикарей с
одним только топором в руке; им он прикончил трех человек, раненных первыми нашими
выстрелами; досталось от него и многим другим. Испанец тоже не терял времени даром.
Взяв у меня охотничье ружье, он пустился в погоню за двумя дикарями и ранил обоих,
но так как долго бежать было ему не под силу, то оба дикаря успели скрыться в лесу.
Пятница погнался за ними. Одного он убил, а за другим не мог угнаться: тот оказался
проворнее. Несмотря на свои раны, он бросился в море, пустился вплавь за лодкой
с тремя его земляками, успевшими отчалить от берега, и нагнал ее. Эти четверо (и
в числе их один раненный, про которого мы не знали, жив он или умер) были единственные
из двадцати одного человека, которые ушли от наших рук. Вот точный отчет:
3 - убито нашими первыми выстрелами из за дерева.
2 - следующими двумя выстрелами.
2 - убито Пятницей в лодке.
2 - раненных раньше, прикончено им же.
1 - убит им же в лесу. 3 - убито испанцем.
4 - найдено мертвыми в разных местах (убиты при преследовании Пятницей или умерли
от ран).
4 - спаслись в лодке (из них один ранен, если не мертв).
--------------------------------------------------------------------------------
21 всего.
Трое дикарей, спасшихся в лодке, работали веслами изо всех сил, стараясь поскорей
уйти из под выстрелов. Пятница раза два или три пальнул им в догонку, но, кажется,
не попал. Он стал меня убеждать взять одну из их лодок и пуститься за ними в погоню.
Меня и самого тревожил их побег: я боялся, что, когда они расскажут своим землякам
о том, что случилось на острове, те нагрянут к нам, быть может, на двух- или на
трехстах лодках, и одолеют нас количеством. Поэтому я согласился преследовать беглецов
на море и, подбежав к одной из лодок, прыгнул в нее, приказав Пятнице следовать
за мной. Но каково же было мое изумление, когда, вскочив в лодку, к увидел лежавшего
в ней человека, связанного по рукам и ногам, как испанец и, очевидно, тоже обреченного
на съедение. Он был полумертв от страха, так как не понимал, что творятся кругом;
краснокожие так крепко скрутили его, и он так долго оставался связанным, что не
мог выглянуть из за бортов лодки и ело дышал.
Я тотчас же перерезал стягивавшие его путы и хотел помочь ему встать. Но он не
держался на ногах: он даже говорить был не в силах, а только жалобно стонал: несчастный,
кажется, думал, что его только затем и развязали, чтобы вести на убой.
Когда Пятница подошел к нам, я велел ему объяснить этому человеку, что он свободен,
и передал ему бутылочку с ромом, чтоб он дал ему глоток. Радостная весть, в соединении
с укрепляющим действием рома, оживила беднягу, и он сел в лодке. Но надо было видеть,
что сделалось с Пятницей, когда он услышал его голос и увидел его лицо. Он бросился
его обнимать, заплакал, засмеялся; потом стал прыгать вокруг него, затем заплясал;
потом опять заплакал, замахал руками, принялся колотить себя по голове и по лицу,
- словом, вел себя, как безумный. Долгое время я не мог добиться от него никаких
разъяснений, но когда он, наконец, успокоился, то сказал, что это его отец.
Не могу выразить, до чего я был растроган таким проявлением сыновней любви в
моем друге. Нельзя было смотреть без слез на эту радость грубого дикаря при виде
любимого им отца, спасенного от смерти. Но в то же время нельзя было и не смеяться
нелепым выходкам, которыми выражались его радость и любовь. Раз двадцать он выскакивал
из лодки и снова вскакивал в нее; то он садился подле отца и, распахнув свою куртку,
прижимал его голову к своей груди, словно мать ребенка; то принимался растирать
его одеревеневшие руки и ноги. Я посоветовал растереть его ромом, что ему очень
помогло.
Теперь о преследовании бежавших дикарей нечего было и думать: они почти скрылись
из виду. Таким образом, предполагаемая погоня не состоялась и, надо заметить, к
счастью для нас, так как спустя часа два, т. е. прежде, чем мы успели бы проехать
четверть пути, задул жестокий ветер, который бушевал потом всю ночь. Он дул с северо-запада,
как раз навстречу беглецам, так что, по всей вероятности, они не могли выгрести
и больше не увидели родной земли.
Но возвратимся к Пятнице. Он был так поглощен сыновними заботами, что у меня
не хватало духа оторвать его от отца. Я дал ему время переварить его радость и тогда
только кликнул его. Он подбежал ко мне вприпрыжку с радостным смехом, довольный
и счастливый. Я его спросил, дал ли он отцу хлеба. Он покачал головой: "Нет хлеба:
подлая собака ничего не оставила, все сама съела". И он показал на себя. Тогда я
вынул из своей сумки все, что у меня с собой было провизии - небольшой хлебец и
две или три кисти винограду, - и дал ему для его отца. Самому же ему я предложил
подкрепить силы остатками рома, но и ром он понес старику. Не успел он войти опять
в лодку, как вижу - бежит куда то мой Пятница, сломя голову, точно за ним гонится
нечистая сила. Этот парень был замечательно легок на ногу, надо заметить, и, прежде
чем я успел опомниться, он скрылся из моих глаз. Я кричал ему, чтоб он остановился,
- не тут то было! Так он и исчез. Смотрю - через четверть часа возвращается, но
уже не так шибко.
Когда он подошел ближе, я увидал, что он что то несет. Оказалось, что это был
кувшин с пресной водой, которую он притащил для отца. Он сбегал для этого домой,
в нашу крепость, а кстати уже прихватил еще две ковриги хлеба. Хлеб он отдал мне,
а воду понес старику, позволив мне, впрочем, отхлебнуть несколько глотков, так как
мне очень хотелось пить. Вода оживила старика лучше всякого рома: он, оказалось,
умирал от жажды.
Когда он напился, я подозвал Пятницу и спросил, не осталось ли в кувшине воды.
Он отвечал: да, и я велел ему дать напиться испанцу, нуждающемуся в этом не менее
его отца. Я передал ему также одну ковригу хлеба из двух принесенных Пятницей. Бедный
испанец был очень слаб: он прилег на лужайке под деревом в полном изнеможении. Его
палачи так туго стянули ему руки и ноги, что теперь они у него страшно распухли.
Когда он утолил жажду свежей водой и поел хлеба, я подошел к нему и дал горсть винограду.
Он поднял голову и взглянул на меня с безграничной признательностью; несмотря на
отвагу, только что проявленную им в стычке, он был до того истощен, что не мог стоять
на ногах, как он ни пытался: ему не позволяли это его распухшие ноги. Я посоветовал
ему не насиловать себя понапрасну и приказал Пятнице растереть ему ноги ромом, как
он это сделал своему отцу.
Я заметил, что добрый парень при этом поминутно оборачивался взглянуть, сидит
ли его отец на том месте, где он его оставил. Вдруг, оглянувшись, он увидел, что
старик исчез: он мгновенно сорвался с места и, не говоря ни слова, бросился к лодке
так, что только пятки замелькали. Но когда, добежав, он увидел, что отец его просто
прилег отдохнуть, он сейчас же воротился к нам. Тогда я сказал испанцу, что мой
слуга поможет ему встать и доведет его до лодки, в которой мы доставим его в свое
жилище, а там уже позаботимся о нем. Но Пятница был парень крепкий: не долго думая,
он поднял его как перышко, взвалил к себе на спину и понес. Дойдя до лодки, он осторожно
посадил его сперва на борт, а потом на дно подле своего отца. Потом вышел на берег,
столкнул лодку в воду, опять вскочил в нее и взялся за весла. Я пошел пешком. В
сильных руках Пятницы лодка так шибко неслась вдоль берега, несмотря на сильный
ветер, что я не мог за ней поспеть. Пятница благополучно привел ее в нашу гавань
и, оставив в ней обоих инвалидов, побежал за другой лодкой. Он объяснил мне это
на бегу, встретив меня на полдороге, и помчался дальше. Положительно ни одна лошадь
не могла бы угнаться за этим парнем, так шибко он бегал. И не успел я дойти до бухточки,
как он уже явился туда с другой лодкой. Выскочив на берег, он стал помогать старику
и испанцу выйти из лодки, но ни тот, ни другой не были в силах двигаться. Бедный
Пятница совсем растерялся, не зная, что с ними делать.
Но я придумал выход из этого затруднения, сказав Пятнице, чтоб он посадил покамест
наших гостей на берегу и устроил поудобнее. Я сам на скорую руку сколотил носилки,
на которых мы с Пятницей и доставили больных к наружной стене нашей крепости. Но
тут мы опять встали втупик, не зная, как нам быть дальше. Перетащить двух взрослых
людей через высокую ограду нам было не под силу, а ломать ограду я ни за что не
хотел. Пришлось мне снова пустить в ход свою изобретательность, и, наконец, препятствие
было обойдено. Мы с Пятницей принялись за работу, и часа через два за наружной оградой,
между ней и рощей, у нас красовалась чудесная парусиновая палатка, прикрытая сверху
ветками от солнца и дождя. В этой палатке мы устроили две постели из материала,
находившегося в моем распоряжении, т. е. из рисовой соломы и четырех одеял, по два
на брата: по одному, вместо простыни, и по другому, чтобы укрываться.
Теперь мой остров был заселен, и я считал, что у меня изобилие подданных. Часто
я не мог удержаться от улыбки при мысли о том, как похож я на короля. Во первых,
весь остров был неотъемлемою моей собственностью, и, таким образом, мне принадлежало
несомненное право господства. Во вторых, мой народ был весь в моей власти: я был
неограниченным владыкой и законодателем. Все мои подданные были обязаны мне жизнью,
и каждый из них в свою очередь, готов был, если б понадобилось, умереть за меня.
Замечательно также, что все трое были разных вероисповеданий: Пятница был протестант,
его отец - язычник и людоед, а испанец - католик. Я допускал в своих владениях полную
свободу совести. Но это между прочим.
Когда мы устроили жилье для наших гостей и водворили их на новоселье, надо было
подумать, чем их накормить. Я тотчас же отрядил Пятницу в наш лесной загончик с
поручением привести годовалого козленка. Мы разрезали его отделили заднюю часть
и порубили ее на мелкие куски, половина которых пошла на бульон, а половина - на
жаркое. Обед стряпал Пятница. Он заправил бульон ячменем и рисом, и вышло превосходное,
питательное кушанье. Стряпня происходила подле рощицы, за наружной оградой (я никогда
не разводил огонь внутри крепости), поэтому стол был накрыт в новой палатке. Я обедал
вместе со своими гостями и всячески старался развлечь и приободрить их. Пятница
служил мне толмачем не только, когда я говорил с его отцом, но даже с испанцем,
так как последний довольно сносно объяснялся на языке дикарей.
Когда мы пообедали или, вернее, поужинали, я приказал Пятнице взять лодку и съездить
за нашими ружьями, которые за недосугом мы бросили на поле битвы; а на другой день
я послал его зарыть трупы убитых в предупреждение зловония, которое не замедлило
бы распространиться от них при тамошней жаре. Я велел ему также закопать ужасные
остатки кровавого пиршества; которых было очень много. Я не мог без содрогания даже
подумать о том, чтобы зарыть их самому: меня стошнило бы от одного их вида. Пятница
пунктуально исполнил все, что я ему приказал: его стараниями были уничтожены все
следы посещения дикарей, так что, когда я пришел на место побоища, я не сразу мог
его узнать; только по расположению деревьев на опушке леса, подходившего здесь к
самому берегу, я убедился, что пиршество дикарей происходило именно здесь. Вскоре
я начал беседовать с моими новыми подданными. Прежде всего я велел Пятнице спросить
своего отца, как он относится к бегству четырех дикарей и не боится ли, что они
могут вернуться на остров с целым полчищем своих соплеменников, которое нам будет
не под силу одолеть. Старый индеец отвечал, что, по его мнению, убежавшие дикаря
никоим образом не могли выгрести в такую бурю, какая бушевала в ту ночь; что, наверно,
все они утонули, а если и уцелели каким нибудь чудом, так их отнесло на юг и прибило
к земле враждебного племени, где они все равно неминуемо должны были погибнуть от
рук своих врагов. Что же они предприняли бы, если бы благополучно добрались домой,
он не знал; но, по его мнению, они были так страшно напуганы нашим неожиданным нападением,
грохотом и огнем выстрелов, что наверно рассказали своим, будто товарищи их погибли
не от человеческих рук, а были убиты громом и молнией, и будто Пятница и я были
двое разгневанных духов, слетевших с небес, чтобы их истребить, а не двое вооруженных
людей. По его словам, он сам слышал, как они это говорили друг другу, ибо они не
могли представить себе, чтобы простой смертный мог изрыгать пламя, говорить громом
и убивать на далеком расстоянии, даже не замахнувшись рукой, как это было в том
случае. Старик был прав. Впоследствии я узнал, что никогда после этого дикари не
пытались высадиться на моем острове. Очевидно, те четверо беглецов, которых мы считали
погибшими, благополучно вернулись на родину и своими рассказами о случившемся с
ними напугали своих земляков, и у тех сложилось убеждение, что всякий ступивший
на заколдованный остров будет сожжен небесным огнем.
Но в то время я этого не знал, и потому был в постоянной тревоге, ежеминутно
ожидая нашествия дикарей. И я и моя маленькая армия были всегда готовы к бою: ведь
нас теперь было четверо и, явись к нам хоть сотня дикарей, мы бы не побоялись померяться
с ними силами даже в открытом поле.
Мало по малу, однако, видя, что дикари не показываются, я начал забывать свои
страхи, а вместе с тем все чаще и чаще возвращался к давнишней своей мечте о путешествии
на материк, тем более, как уверял меня отец Пятницы, я мог рассчитывать в качестве
их общего благодетеля на радушный прием у его земляков.
Но после одного серьезного разговора с испанцем я начал сомневаться, стоит ли
приводить в исполнение этот план. Из этого разговора я узнал, что хотя дикари действительно
приютили у себя семнадцать человек испанцев и португальцев, спасшихся в лодке с
погибшего корабля, и не обижают их, но все эти европейцы терпят крайнюю нужду в
самом не обходимом, нередко даже голодают. На мои расспросы о подробностях несчастья,
постигшего их корабль, мой гость сообщил мне, что корабль их был испанский и шел
из Рио-де-ла-Платы в Гаванну, где должен был оставить свой груз, состоявший, главным
образом, из мехов и серебра, и набрать европейских товаров, какие там будут. Он
рассказал еще, что по пути они подобрали пятерых матросов португальцев с другого
корабля, потерпевшего крушение, что пять человек из их корабельной команды утонуло
в первый момент катастрофы, а остальные, пробедствовав несколько дней, в течение
которых они не раз глядели в глаза смерти, наконец, пристали к берегу каннибалов,
где каждую минуту ожидали, что их съедят дикари. У них было с собой огнестрельное
оружие, но они не могли им пользоваться за неимением пороха и пуль: тот, что они
взяли с собой в лодку, почти весь был подмочен в пути, а что осталось, они сразу
же израсходовали, добывая себе пищу охотой.
