В тюках оказалось: во первых, целая батарея бутылок с крепкими напитками, в том
числе шесть больших (в две кварты каждая) бутылок мадеры, затем: два фунта превосходного
табаку, двенадцать огромных кусков говядины, шесть кусков свинины, мешок гороху,
около ста фунтов сухарей, ящик сахару, ящик белой мужи, полный мешок лимонов, две
бутылки лимонного соку и еще много разных разностей по части яств и питий. Но главное,
мой друг позаботился снабдить меня одеждой, которая была еще в тысячу раз нужнее
еды. Он мне привез полдюжины новых совершенно чистых рубах, шесть очень хороших
шейных платков, две пары перчаток, шляпу, башмаки, чулки и отличный собственный
костюм, почти не надеванный, - словом, одел меня с головы до ног.
Легко себе представить, как приятен был для меня этот подарок в моем тогдашнем
положении. Но до чего неуклюжий был у меня вид, когда я облекся в новый костюм,
и до чего мне было неловко и неудобно в нем первое время.
Как только кончалась церемония осмотра вещей и я велел отнести их в мою крепость,
мы стали совещаться, что нам делать с пленными. Вопрос был в том, не будет ли рискованно
взять их с собой в плавание, особенно двоих, которых капитан аттестовал как неисправимых
негодяев. По его словам, это были такие мерзавцы, что если бы он и решился взять
их на корабль, то не иначе, как в качестве арестантов, т. е. закованными в кандалы,
с тем, чтобы отдать их в руки правосудия в первой же английской колонии, в которую
придется зайти. Словом, капитан был в большом смущении по этому поводу.
Тогда я сказал ему, что, если он желает, я берусь так устроить, что эти два молодца
станут сами упрашивать нас оставить их на острове. "Пожалуйста устройте, я буду
очень рад", отвечал мне капитан.
"Хорошо", сказал я. "Так я сейчас за ними пошлю и поговорю с ними от вашего имени".
Затем, позвав к себе Пятницу и двух заложников (которых мы теперь освободили, так
как товарищи их сдержали данное слово), я приказал им перевести пятерых пленников
из пещеры, где они сидели, на дачу (но отнюдь не развязывая им рук), и там дожидаться
меня.
Спустя некоторое время я отправился туда в своем новом костюме и на этот раз
уже в качестве самого губернатора. Когда все собрались и капитан сел подле меня,
я велел вывести к себе узников и сказал им, что мне в точности известно их преступное
поведение по отношению к капитану и то, как они дезертировали с кораблем и, наверное,
занялись бы разбоем, если бы, по воле провидения, не упали в ту самую яму, которую
они вырыли другим.
Я сообщил им, что, по моему распоряжению, корабль возвращен законному владельцу
и приведен на рейд, капитан же, ими выбранный, получил заслуженное возмездие за
свою измену; вскоре они увидят его висящим на рее. Затем я спросил у них, что они
могут сказать мне в свое оправдание, так как я намерен казнить их как пиратов, на
что имею полное право по занимаемой мной должности.
Один из них ответил за всех, что им нечего сказать в свое оправдание, но что
капитан обещал им пощаду и потому они смиренно умоляют меня оказать им милость -
оставить их в живых. Но я сказал им: "Право не знаю. какую милость я вам могу оказать.
Я решил покинуть этот остров со всеми моими людьми; мы уезжаем в Англию на вашем
корабле. Что же касается вас, то капитан говорит, что взять вас с собой он может
не иначе, как закованными в кандалы, с тем, чтобы по прибытки в Англию предать вас
суду за бунт и измену. А вы сами знаете, что вам за это грозит виселица. Итак, едва
ли мы окажем вам благодеяние, взяв вас с собой. Если вы хотите знать мое мнение,
то я посоветовал бы вам остаться на острове; постарайтесь устроиться здесь: только
при этом условии, - так как мне дано разрешение уехать отсюда, - я могу помиловать
вас".
Они с радостью согласились на мое предложение и очень благодарили меня, говоря,
что, конечно, лучше жить в пустыне, чем воротиться в Англию только затем, чтобы
попасть на виселицу.
Капитан сделал вид, будто у него есть возражения против моего плана и он не решается
оставить их здесь. Тогда я, в свою очередь, сделал вид, что рассердился на него.
Я сказал ему: "Они мои пленники, а не ваши. Я обещал помиловать их и сдержу свое
слово; если же вы не находите возможным согласиться со мной, так я сейчас же выпущу
их на свободу, и тогда ловите их сами, как знаете".
Пленники еще раз горячо поблагодарили меня за заступничество, и таким образом
дело было улажено. Я приказал развязать их и сказал им: "Теперь ступайте в лес на
то место, где мы вас забрали; я прикажу оставить вам несколько ружей и амуницию
и дам необходимые указания на первое время. Вы можете очень недурно прожить здесь,
если захотите". Вернувшись домой после этих переговоров, я начал собираться в дорогу.
Я, впрочем, предупредил капитана; что не могу быть готов раньше следующего утра,
и попросил его ехать на корабль без меня и готовиться к отплытию, а поутру прислать
за мной катер. "Да прикажите, - прибавил я, - повесить на рее труп того бездельника,
которого они выбрали в капитаны: я хочу, чтоб его видели те пятеро, что остаются
здесь".
Когда капитан уехал, я велел позвать ко мне пятерых пленников и завел с ними
серьезный разговор об их положении. Повторив, что, по моему мнению, они избирают
благую часть, оставаясь на острове, так как, если они вернутся на родину, их непременно
повесят, я указал им на корабельную рею, где висело бездыханное тело их капитана,
и сказал, что и их ожидала бы такая же участь.
Затем, заставив их еще раз подтвердить, что они охотно остаются, я им сказал,
что намерен ознакомить их с историей моей жизни на острове, чтоб облегчить им первые
шаги, и приступил к рассказу. Я рассказал им все подробно, как я попал на остров,
как собирал виноград, как посеял рис и ячмень, как научился печь хлеб. Я показал
им свои укрепления, свои поля и затоны, - словом, сделал все от меня зависящее для
того, чтобы они могли устроиться удобно, не забыл и предупредить их и о том, что
в скором времени к ним могут приехать шестнадцать испанцев; я дал им письмо для
ожидаемых гостей и взял с них слово, что они примут их в свою общину на равных с
собою правах.
Я оставил им все свое оружие, а именно пять мушкетов, три охотничьих ружья и
три шпаги, а также полтора боченка пороху, которого у меня сохранилось так много
потому, что, за исключением двух первых лет, я почти не стрелял. Я дал им подробное
наставление, как ходить за козами, как их доить и откармливать, как делать масло
и сыр. Короче говоря, я передал им в немногих словах всю историю своей жизни на
острове. В заключение я пообещал им упросить капитана оставить им еще два боченка
пороху и семян огородных овощей, которых мне так недоставало и которым я был бы
так рад. Мешок с горохом, который капитан привез мне в подарок, я тоже отдал им
на хозяйство - с советом употребить его весь на посев.
Дав им это наставление, я простился с ними на другой день и переехал на корабль.
Но как мы ни опешили с отплытием, а все-таки не успели сняться с якоря в ту ночь.
На следующий день, на рассвете двое из пяти изгнанников приплыли к кораблю и, горько
жалуясь на троих своих товарищей, Христом богом заклинали нас взять их с собой,
хотя бы потом их повесили, потому что, по их словам, им все равно грозит смерть,
если они останутся на острове.
В ответ на их просьбу, капитан им сказал, что он не может их взять без моего
разрешения. Но в конце концов, заставив их дать торжественную клятву в том, что
они исправятся и будут вести себя примерно, мы приняли их на корабль. После изрядной
головомойки и порки они стали весьма порядочными и смирными парнями.
Дождавшись прилива, капитан отправил на берег шлюпку с вещами, которые были обещаны
поселенцам. К этим вещам, по моей просьбе, он присоединил их сундуки с платьем,
за что они были очень благодарны. Я тоже ободрил их, обещав, что не забуду о них
и, если только по пути мы встретим корабль, я непременно пошлю его за ними.
Простившись с островом, я взял с собой на память сделанную мной собственноручно
большую шапку из козьей шкуры, мой зонтик и одного из моих попугаев. Не забыл я
взять и деньги, о которых уже упоминал раньше, но они так долго лежали у меня без
употребления, что совсем потускнели и заржавели и только после основательной чистки
стали опять похожи на серебро; я взял также деньги, найденные мною в обломках испанского
корабля.
Так покинул я остров 19 декабря 1686 г. по корабельному календарю, пробывши на
нем двадцать восемь лет два месяца и девятнадцать дней; из этого вторичного плена
я был освобожден в тот самый день месяца, как и впервые спасся бегством на баркасе
от мавров Салеха.
После продолжительного морского путешествия я прибыл в Англию 11 июня 1687 года,
пробыв тридцать пять лет в отсутствии.
В Англию я приехал для всех чужим, как будто никогда и не бывал там Моя благодетельница
и доверенная, которой я отдал на сохранение свои деньги, была жива, но пережила
большие невзгоды, во второй раз овдовела, и дела ее были очень плохи. Я успокоил
ее насчет ее долга мне, уверив ее, что ничего не стану с нее требовать и, напротив,
в благодарность за ее прежние заботы и преданность мне, помог ей, насколько это
позволяли мои обстоятельства, но позволяли они немногое, так как и мой собственный
запас денег был в то время весьма невелик. Зато я обещал ей, что никуда не забуду
ее прежней доброты ко мне, и, действительно, не забыл ее, когда мои дела поправились,
как о том будет рассказано своевременно.
Затем я поехал в Йоркшир, но отец мой умер, мать тоже, и весь род мой угас за
исключением двух сестер и двоих детей одного из моих братьев; меня давно считали
умершим, и поэтому мне ничего не оставили из отцовского наследства. Одним словом,
я не нашел ни денег, ни помощи, а того, что у меня было, оказывалось слишком мало
для того, чтобы устроиться.
Встретил я, однако же, проявление благодарности, совершенно для меня неожиданное,
со стороны капитана корабля, которого я так удачно выручил из беды, спасши ему и
судно и груз. Он так расхвалил меня хозяевам судна, столько наговорил им о том,
как я спасал жизнь матросам, что они, вместе с другими купцами, заинтересованными
в грузе, позвали меня к себе,наговорили мне много лестного и поднесли двести фунтов
стерлингов.
Однако, пораздумав о своем положении и о том как мало для меня надежды устроиться
в Англия, я решил съездить в Лиссабон и попытаться узнать что нибудь о моей плантации
в Бразилии и о моем компаньоне, который, как я имел основание предполагать, уже
несколько лет должен был считать меня мертвым.
С этой целью я отплыл на корабле в Лиссабон и прибыл туда в апреле; во всех этих
поездках мой слуга Пятница добросовестно сопровождал меня и много раз доказывал
мне свою верность.
По приезде в Лиссабон я навел справки и, к великому моему удовольствию, разыскал
моего старого друга, капитана португальского корабля, впервые подобравшего меня
в мере у берегов Африки. Он состарился и не ходил больше в море, а судно передал
своему сыну, тоже уже немолодому человеку, который и продолжал вести торговлю с
Бразилией. Старик не узнал меня, да и я едва его узнал, но все же, всмотревшись,
припомнил его черты, и он припомнил меня, когда я сказал ему, кто я.
После жарких дружеских приветствий с обеих сторон я, конечно, не преминул спросить
о своей плантации и своем компаньоне. Старик сказал мне, что он не был в Бразилии
уже около девяти лет, что, когда он в последний раз уезжал оттуда, мой компаньон
был еще жив, но мои доверенные, которым я поручил наблюдать над моей частью, оба
умерли. Тем не менее, он полагал, что я могу получить самые точные сведения о своей
плантации и про. изведенных на ней улучшениях, ибо, в виду общей уверенности в том,
что я пропал без вести и утонул, поставленные мной опекуны ежегодно отдавали отчет
о доходах с моей части плантации чиновнику государственного казначейства, который
постановил - на случай, если я не вернусь - конфисковать мою собственность и одну
треть доходов с нее отчислять в казну, а две трети в монастырь св. Августина на
бедных и на обращение индейцев в католичество. Но если я сам явлюсь или пришлю кого
либо вместо себя требовать моей части, она будет мне возвращена - конечно, за вычетом
ежегодных доходов с нее, истраченных на добрые дела. Зато он уверил меня, что королевский
чиновник, ведающий доходы казны, и монастырский эконом все время тщательно следили
за тем, чтобы мой компаньон ежегодно доставлял им точный отчет о доходах плантации,
так как моя часть поступала им полностью.
Я спросил капитана, известно ли ему, насколько увеличилась доходность плантации,
стоит ли заняться ею, и если я приеду туда и предъявлю свои права, могу ли я, по
его мнению, беспрепятственно вступить во владение своей долей.
Он ответил, что не может сказать в точности, насколько увеличилась плантация,
но только знает, что мой компаньон страшно разбогател, владея лишь одною половиной
и, насколько ему известно, треть моих доходов, поступавшая в королевскую казну и,
кажется, передаваемая тоже в какой то монастырь или религиозную общину, превышала
двести мойдоров в год. Что же касается до беспрепятственного вступления в свои права,
об этом, по его мнению, нечего было и спрашивать, так как мой компаньон жив и удостоверит
мои правда, да и мое имя числится в списках местных землевладельцев. Сказал он мне
еще, что преемники поставленных мною опекунов - хорошие, честные люди, притом очень
богатые, и что они не только помогут мне вступить во владение своим имуществом,
но, как он полагает, еще и вручат мне значительную сумму денег, составившихся из
доходов с плантации за то время, когда ею еще заведывали их отцы и доходы не поступали
в казну, - т. е., по его расчету, лет за двенадцать.
Это несколько удивило меня, и я не без тревоги спросил капитана, как нее могло
случиться, что опекуны распорядились таким образом моей собственностью, когда он
знал, что я составил завещание и назначил его, португальского капитана, своим единственным
наследником
- Это правда, - сказал он, - но ведь доказательств вашей смерти не было, и, следовательно,
я не мог действовать в качестве вашего душеприказчика, не имея сколько нибудь достоверных
сведений о вашей гибели, Да мне и не хотелось брать на себя заведывание вашей плантацией
- это такая страшная даль! Завещание ваше, впрочем, я предъявил и права свои тоже
и, будь у меня возможность доказать, что вы живы или умерли, я бы стал действовать
по доверенности и вступил бы во владение индженио (так называют там сахарный завод)
или поручил бы это своему сыну - он и теперь в Бразилии. Но, - продолжал старик,
- я должен сообщить вам нечто такое, что, может быть, будет вам менее приятно, чем
все предыдущее: ваш компаньон и опекуны, думая, что вы погибли, - да и все ведь
это думали - решили представить мне отчет в прибылях за первые шесть-семь лет и
вручили мне деньги. В то время плантация требовала больших расходов на расширение
хозяйства, постройку завода и приобретение невольников, так что доходы были далеко
не такие большие, как позже. Тем не менее, я вам дам подробный отчет в том, сколько
денег я получил и на что израсходовал.
