Только без малого через год после описанного я вырвался на волю. В течение всего
этого времени я упорно оставался глух ко веем предложениям пристроиться к какому
нибудь делу и часто укорял отца и мать за их решительное предубеждение против того
рода жизни, к которому меня влекли мои природные наклонности. Но как то раз, во
время пребывания моего в Гулле, куда я заехал случайно, на этот раз без всякой мысли
о побеге, один мой приятель, отправлявшийся в Лондон на корабле своего отца, стал
уговаривать меня уехать с ним, пуская в ход обычную у моряков приманку, а именно,
что мне ничего не будет стоить проезд. И вот, не спросившись ни у отца, ни у матери,
даже не уведомив их ни одним словом, а предоставив им узнать об этом как придется,
- не- испросив ни родительского, ни божьего благословения, не приняв в расчет ни
обстоятельств данной минуты, ни последствий, в недобрый - видит бог! - час, 1-го
сентября 1651 года, я сел на корабль моего приятеля, отправлявшийся в Лондон. Никогда,
я думаю, злоключения молодых искателей приключений не начинались так рано и не продолжались
так долго, как мои. Не успел наш корабль выйти из устья Гумбера, как подул ветер,
и началось страшное волнение. До тех пор я никогда не бывал в море и не могу выразить,
до чего мне стало плохо и как была потрясена моя душа. Только теперь я серьезно
задумался над тем, что я натворил и как справедливо постигла меня небесная кара
за то, что я так бессовестно покинул отчий дом и нарушил сыновний долг. Все добрые
советы моих родителей, слезы отца, мольбы матери воскресли в моей памяти, и совесть,
которая в то время еще не успела у меня окончательно очерстветь, сурово упрекала
меня за пренебрежение к родительским увещаниям и за нарушение моих обязанностей
к богу и отцу,
Между тем ветер крепчал, и по морю ходили высокие волны, хотя эта буря не имела
и подобия того, что я много раз видел потом, ни даже того, что мне пришлось увидеть
спустя несколько дней. Но и этого было довольно, чтобы ошеломить такого новичка
в морском деле, ничего в нем не смыслившего, каким я был тогда. С каждой новой накатывавшейся
на нас волной я ожидал, что она нас поглотит, и всякий раз, когда корабль падал
вниз, как мне казалось, в пучину или хлябь морскую, я был уверен, что он уже не
поднимется кверху. И в этой муке душевной я твердо решался и неоднократно клялся,
что, если господу будет угодно пощадить на этот раз мою жизнь, если нога моя снова
ступит на твердую землю, я сейчас же ворочусь домой к отцу и никогда, покуда жив,
не сяду больше на корабль; я клялся послушаться отцовского совета и никогда более
не подвергать себя таким невзгодам, какие тогда переживал. Теперь только я понял
всю верность рассуждений отца насчет золотой середины; для меня ясно стало, как
мирно и приятно прожил он свою жизнь, никогда не подвергаясь бурям на море и не
страдая от передряг на берегу, и я решил вернуться в родительский дом с покаянием,
как истый блудный сын.
Этих трезвых и благоразумных мыслей хватило у меня на все время, покуда продолжалась
буря, и даже еще на некоторое время; но на другое утро ветер стал стихать, волнение
поулеглось, и я начал понемногу осваиваться с морем. Как бы то ни было, весь этот
день я был настроен очень серьезно (впрочем, я еще не совсем оправился от морской
болезни); но к концу дня погода прояснилась, ветер прекратился, и наступил тихий,
очаровательный вечер; солнце зашло без туч и такое же ясное встало на другой день,
и гладь морская при полном или почти полном безветрии, вся облитая сиянием солнца,
представляла восхитительную картину, какой я никогда еще не видывал.
Ночью я отлично выспался, и от моей морской болезни не осталось и следа. Я был
очень весел и с удивлением смотрел на море, которое еще вчера бушевало и грохотало
и могло в такое короткое время затихнуть и принять столь привлекательный вид. И
тут то, словно для того, чтобы разрушить мои благие намерения, ко мне подошел мой
приятель, сманивший меня ехать с ним, и, хлопнув меня по плечу, сказал: "Ну что,
Боб, как ты себя чувствуешь после вчерашнего? Пари держу, что ты испугался, - признайся:
ведь испугался вчера, когда задул ветерок?" - "Ветерок? Хорош ветерок! Я и представить
себе не мог такой ужасной бури!" - "Бури! Ах ты чудак! Так, по твоему, это буря?
Что ты! Пустяки! Дай нам хорошее судно да побольше простору, гак мы такого шквалика
и не заметим. Ну, да ты еще неопытный моряк, Боб. Пойдем ка лучше сварим себе пуншу
и забудем обо всем. Взгляни, какой чудесный нынче день!" Чтоб сократить эту грустную
часть моей повести, скажу прямо, что дальше пошло как обыкновенно у моряков: сварили
пунш, я напился пьян и потопил в грязи этой ночи все мое раскаяние, все похвальные
размышления о прошлом моем поведении и все мои благие решения относительно будущего.
Словом, как только поверхность моря разгладилась, как только после бури восстановилась
тишина, а вместе с бурей улеглись мои взбудораженные чувства, и страх быть поглощенным
волнами прошел, так мысли мои потекли по старому руслу, и все мои клятвы, все обещания,
которые я давал себе в минуты бедствия, были позабыты. Правда, на меня находило
порой просветление, серьезные мысли еще пытались, так сказать, воротиться, но я
гнал их прочь, боролся с ними, словно с приступами болезни, и при помощи пьянства
и веселой компании скоро восторжествовал над этими припадками, как я их называл;
в какие нибудь пять-шесть дней я одержал такую полную победу над своей совестью,
какой только может пожелать себе юнец, решившийся не обращать на нее внимания. Но
мне предстояло еще одно испытание: провидение, как всегда в таких случаях, хотело
отнять у меня последнее оправдание; в самом деле, если на этот раз я не понял, что
был спасен им, то следующее испытание было такого рода, что тут уж и самый последний,
самый отпетый негодяй из нашего экипажа не мог бы не признать как опасности, так
и чудесного избавления от нее.
На шестой день по выходе в море мы пришли на ярмутский рейд. Ветер после шторма
был все время противный и слабый, так что мы подвигались тихо. В Ярмуте мы были
вынуждены бросить якорь и простояли при противном, а именно юго-западном, ветре
семь или восемь дней. В течение этого времени на рейд пришло из Ньюкастля очень
много судов. (Ярмутский рейд служит обычным местом стоянки для судов, которые дожидаются
здесь попутного ветра, чтобы войти в Темзу).
Мы, впрочем, не простояли бы так долго и вошли бы в реку с приливом, если бы
ветер не был так свеж, а дней через пять не задул еще сильнее. Однако, ярмутский
рейд считается такой же хорошей стоянкой, как и гавань, а якоря и якорные канаты
были у нас крепкие; поэтому наши люди нисколько не тревожились, не ожидая опасности,
и делили свой досуг между отдыхом и развлечениями, по обычаю моряков. Но на восьмой
день утром ветер еще посвежел, и понадобились все рабочие руки, чтоб убрать стеньги
и плотно закрепить все, что нужно, чтобы судно могло безопасно держаться на рейде.
К полудню развело большое волнение; корабль стало сильно раскачивать; он несколько
раз черпнул бортом, и раза два нам показалось, что нас сорвало с якоря. Тогда капитан
скомандовал отдать шварт. Таким образом мы держались на двух якорях против ветра,
вытравив канаты до конца.
Тем временем разыгрался жесточайший шторм. Растерянность и ужас читались теперь
даже на лицах матросов. Я несколько раз слышал, как сам капитан, проходя мимо меня
из своей каюты, бормотал вполголоса: "Господи, смилуйся над нами, иначе все мы погибли,
всем нам пришел конец", что не мешало ему, однако, зорко наблюдать за работами по
спасению корабля. Первые минуты переполоха оглушили меня: я неподвижно лежал в своей
каюте под лестницей, и даже не знаю хорошенько, что я чувствовал. Мне было трудно
вернуться к прежнему покаянному настроению после того, как я так явно пренебрег
им и так решительно разделался с ним: мне казалось, что ужасы смерти раз навсегда
миновали и что эта буря окончится ничем, как и первая" Не когда сам капитан, проходя
мимо, как я только что сказал, заявил, что мы все погибнем, я страшно испугался.
Я вышел из каюты на палубу: никогда в жизни не приходилось мне видеть такой зловещей
картины: по морю ходили валы вышиной с гору, и каждые три, четыре минуты на нас
опрокидывалась такая гора. Когда, собравшись с духом, я оглянулся, кругом царил
ужас и бедствие. Два тяжело нагруженные судна, стоявшие на якоре неподалеку от нас,
чтоб облегчить себя, обрубили все мачты. Кто то из наших матросов крикнул, что корабль,
стоявший в полумиле от нас впереди, пошел ко дну. Еще два судна сорвало с якорей
и унесло в открытое море на произвол судьбы, ибо ни на том, ни на другом не оставалось
ни одной мачты. Мелкие суда держались лучшие других и не так страдали на море; но
два-три из них тоже унесло в море, и они промчались борт-о-борт мимо нас, убрав
все паруса, кроме одного кормового кливера.
Вечером штурман и боцман приступили к капитану с просьбой позволить им срубить
фок-мачту. Капитану очень этого не хотелось, но боцман стал доказывать ему, что,
если фок-мачту оставить, судно затонет, и он согласился, а когда снесли фок-мачту,
грот-мачта начала так качаться и так сильно раскачивать судно, что пришлось снести
и ее и таким образом очистить палубу.
Можете судить, что должен был испытывать все это время я - совсем новичок в морском
деле, незадолго перед тем так испугавшийся небольшого волнения. Но если после стольких
лет память меня не обманывает, не смерть была мне страшна тогда: во сто крат сильнее
ужасала меня мысль о том, что я изменил своему решению принести повинную отцу и
вернулся к своим первоначальным проклятым химерам, и мысли эти в соединении с боязнью
бури приводили меня в состояние, которого не передать никакими словами. Но самое
худшее было еще впереди. Буря продолжала свирепствовать с такой силой, что, по признанию
самих моряков, им никогда не случалось видеть подобной. Судно у нас было крепкое,
но от большого количества груза глубоко сидело в воде, и его так качало, что на
палубе поминутно слышалось: "Захлестнет, кренит". В некотором отношении для меня
было большим преимуществом, что я не вполне понимал значение этих слов, пока не
спросил об этом. Однако, буря бушевала все с большей яростью, и я увидел - а это
не часто увидишь - как капитан, боцман и еще несколько человек, у которых чувства,
вероятно, не так притупились, как у остальных, молились, ежеминутно ожидая, что
корабль пойдет ко дну. В довершение ужаса вдруг среди ночи один из людей, спустившись
в трюм поглядеть, все ли там в порядке, закричал, что судно дало течь, другой посланный
донес, что вода поднялась уже на четыре фута. Тогда раздалась команда; "Всем к помпе!"
Когда я услыхал эти слова, у меня замерло сердце, и я упал навзничь на койку, где
я сидел. Но матросы растолкали меня, говоря, что если до сих пор я был бесполезен,
то теперь могу работать, как и всякий другой. Тогда я встал, подошел к помпе и усердно
принялся качать. В это время несколько мелких грузовых судов, будучи не в состоянии
выстоять против ветра, снялись с якоря и вышли в море. Заметив их, когда они проходили
мимо, капитан приказал выпалить из пушки, чтобы дать знать о нашем бедственном положении.
Не понимая значения этого выстрела, я вообразил, что судно наше разбилось или вообще
случилось что нибудь ужасное, словом, я так испугался, что упал в обморок. Но так
как каждому было в пору заботиться лишь о спасении собственной жизни, то на меня
не обратили внимания и не поинтересовались узнать, что приключилось со мной. Другой
матрос стал к помпе на мое место, оттолкнув меня ногой и оставив лежать, в полной
уверенности, что я упал замертво; прошло не мало времени, пока я очнулся.
Мы продолжали работать, но вода поднималась в трюме все выше. Было очевидно,
что корабль затонет, и хотя буря начинала понемногу стихать, однако не было надежды,
что он сможет продержаться на воде, покуда мы войдем в гавань, и капитан продолжал
палить из пушек, взывая о помощи. Наконец, одно мелкое судно, стоявшее впереди нас,
рискнуло спустить шлюпку, чтобы подать нам помощь. С большой опасностью шлюпка приблизилась
к нам, но ни мы не могли подойти к ней, ни шлюпка не могла причалить к нашему кораблю,
хотя люди гребли изо всех сил, рискуя своей жизнью ради спасения нашей. Наши матросы
бросили им канат с буйком, вытравив его на большую длину. После долгих напрасных
усилий тем удалось поймать конец каната;
мы притянули их под корму и все до одного спустились к ним в шлюпку. Нечего было
и думать добраться в ней до их судна; поэтому с общего согласия было решено грести
по ветру, стараясь только держать по возможности к берегу. Наш капитан пообещал
чужим матросам, что, если лодка их разобьется о берег, он заплатит за нее их хозяину.
Таким образом, частью на веслах, частью подгоняемые ветром, мы направились к северу
в сторону Винтертон-Несса, постепенно заворачивая к земле.
Не прошло и четверти часа с той минуты, когда мы отчалили от корабля, как он
стал погружаться на наших глазах. И тут то впервые я понял, что значит "захлестнет"
Должен однако, сознаться, что я почти не имел силы взглянуть на корабль, услышав
крики матросов, что он тонет, ибо с момента, когда я сошел или, лучше оказать, когда
меня сняли в лодку, во мне словно все умерло частью от страха, частью от мыслей
о еще предстоящих мне злоключениях.
Покуда люди усиленно работали веслами, чтобы направить лодку к берегу, мы могли
видеть (ибо всякий раз, как лодку подбрасывало волной, нам виден был берег) - мы
могли видеть, что там собралась большая толпа: все суетились и бегали, готовясь
подать нам помощь, когда мы подойдем ближе. Но мы подвигались очень медленно и добрались
до земли, только пройдя Винтертонский маяк, где между Винтертоном и Кромером береговая
линия загибается к западу и где поэтому ее выступы немного умеряли силу ветра. Здесь
мы пристали и, с великим трудом, но все таки благополучно выбравшись на сушу, пошли
пешком в Ярмут. В Ярмуте, благодаря постигшему нас бедствию, к нам отнеслись весьма
участливо: город отвел нам хорошие помещения, а частные лица - купцы и судохозяева
- снабдили нас деньгами в достаточном количестве, чтобы доехать до Лондона или до
Гулля, как мы захотим.
О, почему мне не пришло тогда в голову вернуться в Гулль в родительский дом!
Как бы я был счастлив! Наверно, отец мой, как в евангельской притче, заколол бы
для меня откормленного теленка, ибо он узнал о моем спасении лишь через много времени
после того, как до него дошла весть, что судно, на котором я вышел из Гулля, погибло
на ярмутском рейде.
Но моя злая судьба толкала меня все на тот ясе гибельный путь с упорством, которому
невозможно было противиться; и хотя в моей душе, неоднократно раздавался трезвый
голос рассудка, звавший меня вернуться домой, но у меня не хватило для этого сил.
Не знаю, как это назвать, и потому не буду настаивать, что нас побуждает быть орудиями
собственной своей гибели, даже когда мы видим ее перед собой и идем к ней с открытыми
глазами, тайное веление всесильного рока; но несомненно, что только моя злосчастная
судьба, которой я был не в силах избежать, заставила меня пойти наперекор трезвым
доводам и внушениям лучшей части моего существа и пренебречь двумя столь наглядными
уроками, которые я получил при первой же попытке вступить на новый путь.
