Дичь была знатная, но несъедобная, и я очень жалел, что мы истратили даром три
заряда. Но Ксури объявил, что он поживится кое чем от убитого льва, и, когда мы
вернулись на баркас, попросил у меня топор. "Зачем тебе топор?" спросил я. "Отрубить
ему голову", отвечал он. Однако, головы отрубить он не мог, а отрубил только лапу,
которую и притащил с собой. Она была чудовищных размеров.
Тут мне пришло в голову, что, может быть, нам пригодится шкура льва, и решил
попытаться снять ее. Мы отправились с Ксури на работу, но я не знал, как за нее
приняться. Ксури оказался гораздо ловчее меня. Эта работа заняла у нас целый день.
Наконец, шкура была снята; мы растянули ее на крыше нашей каютки; дня через два
солнце просушило ее, и впоследствии она служила мне постелью.
После этой остановки мы еще дней десять-двенадцать продолжали держать курс на
юг, стараясь как можно экономнее расходовать наш запас провизии, начинавший быстро
истощаться, и сходя на берег только за пресной водой. Я хотел дойти до устья Гамбии
или Сенегала, или вообще до какой нибудь стоянки, невдалеке от Зеленого мыса, так
как надеялся встретить здесь какое нибудь европейское судно: я знал, что, если я
его не встречу, мне останется только или пуститься на поиски островов, или погибнуть
здесь среди негров. Мне было известно, что все европейские суда, куда бы они ни
направлялись - к берегам ли Гвинеи, в Бразилию или в Ост-Индию, - проходят мимо
Зеленого мыса или островов того же названия: словом, я поставил всю свою судьбу
на эту карту, понимая, что либо я встречу европейское судно, либо погибну.
Итак, еще дней десять я продолжал осуществлять свое намерение. Тут я стал замечать,
что побережье обитаемо: в двух-трех местах мы видели на берегу людей, которые, в
свою очередь, смотрели на нас. Мы могли также различить, что они были черные как
смоль и голые. Один раз я хотел было сойти к ним на берег, но Ксури, мой мудрый
советчик, сказал:
"Не ходи, не ходи". Тем не менее я стал держать ближе к берегу, чтобы можно было
вступить с ними в разговор. Они должно быть поняли мое намерение и долго бежали
вдоль берега за нашим баркасом. Я заметил, что они были невооружены, кроме одного,
державшего в руке длинную тонкую палку. Ксури сказал мне, что это колье и что дикари
мечут копья очень далеко и замечательно метко; поэтому я держался в некотором отдалении
от них и объяснялся с ними знаками по мере моего уменья, стараясь, главным образом,
дать им понять, что мы нуждаемся в пище. Они, в свою очередь, стали делать мне знаки,
чтобы я остановил свою лодку и что они принесут нам съестного. Как только я спустил
парус и лег в дрейф, два чернокожих побежали куда то в глубь страны и через полчаса
или того меньше принесли два куска вяленого мяса и немного зерна какого то местного
злака. Мы не знали, что это было за мясо и что за зерно, однако изъявили полную
готовность принять и то и другое. Но тут возник новый вопрос: как получить все это?
Мы не решались сойти на берег, боясь дикарей, а они в свою очередь боялись нас нисколько
не меньше. Наконец, они придумали выход из этого затруднения. одинаково безопасный
для обеих сторон: сложив на берегу зерно и мясо, они отошли подальше и стояли неподвижно,
пока мы не переправили все это на баркас; а затем воротились на прежнее место.
Мы благодарили их знаками, потому что больше нам было нечем отблагодарить. Но
в этот самый момент нам представился случай оказать им большую услугу. Не успели
мы отойти от берега, как вдруг из гор выбежали два огромных зверя и бросились прямо
к морю. Один из них, как нам казалось, гнался за Другим: был ли это самец, преследовавший
самку, играли ли они между собою, или грызлись, - мы не могли разобрать, как не
могли бы сказать и того, было ли это обычное явление в тех местах, или исключительный
случай; я думаю, впрочем, что последнее было вернее, так каля, во первых, хищные
звери редко показываются днем, а во вторых, мы заметили, что бывшие на берегу люди,
особенно женщины, страшно перепугались. Только человек, державший копье, или дротик,
остался на месте; остальные пустились бежать. Но звери летели прямо к морю и не
покушались напасть на негров. Они бросились в воду и стали плавать, словно купанье
было единственною целью их появления. Вдруг один из них подплыл довольно близко
к баркасу. Я этого не ожидал; тем не менее, зарядив поскорее ружье и приказав Ксури
зарядить оба другие, я приготовился встретить врага как только он приблизился к
нам на расстояние ружейного выстрела, я спустил курок, и пуля попала ему прямо в
голову в тот же миг он погрузился в воду, потом вынырнул и поплыл назад к берегу,
то исчезая под водой, то снова появляясь на поверхности. Он, видимо, боролся со
смертью, захлебываясь водой и исходя кровью из смертельной раны. и, не доплыв немного
до берега, околел.
Невозможно передать, до чего были поражены бедные дикари, когда услышали треск
и увидали огонь ружейного выстрела: некоторые из них чуть не умерли со страху и
попадали на землю, точно мертвые. Но, видя, что зверь пошел ко дну и что я делаю
им знаки подойти ближе, они ободрились и вошли в воду, чтобы вытащить убитого зверя.
Я нашел его по кровавым пятнам на воде и, закинув на него веревку, перебросил конец
ее неграм, а те притянули его к берегу. Животное оказалось леопардом редкой породы
с пятнистой шкурой необычайной красоты. Негры, стоя над ним, воздевали вверх руки
в знак изумления: они не могли понять, чем я его убил.
Другой зверь, испуганный огнем и треском моего выстрела, выскочил на берег и
убежал назад в горы; за дальностью расстояния я не мог разобрать, что это был за
зверь. Между тем, я заметил, что неграм очень хочется поесть мяса убитого леопарда,
и решит устроить так, как будто бы они получили его в дар от меня. Я показал им
знаками, что они могут взять его себе. Они очень благодарили меня и, не теряя времени,
принялись за работу. Хотя ножей у них не было, однако, действуя заостренными кусочками
дерева, они сняли шкуру с мертвого зверя так быстро и ловко, как мы не сделали бы
этого и ножом. Они предложили мне мясо; но от мяса я отказался, сделав им знак,
что отдаю его им, а попросил только шкуру, которую они мне и отдали очень охотно.
Кроме того, они принесли для меня новый запас провизии, гораздо больше прежнего.
и я его взял, хоть и не знал, какие это были припасы. Затем я знаками попросил у
них воды: протянув один из наших кувшинов, я опрокинул его кверху дном чтобы показать,
что он пуст и что его надо наполнить Они сейчас же прокричали что то своим. Немного
погодя, появились две женщины с большим сосудом воды из обожженной (должно быть
на солнце) глины и оставили его на берегу, как и провизию. Я отправил Ксури со всеми
нашими кувшинами, и он наполнил водой все три. Женщины были совершенно голые, как
и мужчины.
Запасшись таким образом водой, кореньями и зерном, я расстался с гостеприимными
неграми и в течение еще одиннадцати дней продолжал путь в прежнем направлении, не
приближаясь к берегу. Наконец, милях в пятнадцати впереди я увидел узкую полосу
земля, далеко выступавшую в море. Погода была тихая, и я свернул в открытое море,
чтоб обогнуть эту косу. В тот момент, когда мы поровнялись с ее оконечностью, я
ясно различил милях в шести от берега со стороны океана другую полосу земли и заключил
вполне основательно, что узкая коса - Зеленый мыс, а полоса земли - острова того
же названия. Но они были очень далеко, и, не решаясь направиться к ним, я не знал,
что мне делать. Я понимал, что если меня застигнет свежий ветер, то я, пожалуй,
не доплыву ни до острова, ни до мыса.
Ломая голову над разрешением этого вопроса, я присел на минуту в каюте, предоставив
Ксури править рулем, как вдруг услышал его крик: "Хозяин! Хозяин! Парус! Корабль!"
Наивный юноша перепугался до смерти, вообразив. что это должен быть непременно один
из кораблей его хозяина, посланный за нами в погоню; но я знал, как далеко ушли
мы от мавров, и был уверен, что нам не может угрожать опасность с этой стороны.
Я выскочил из каюты и сейчас же не только увидел корабль, но даже различил, что
это был португальский корабль, направлявшийся, по моему, к берегам Гвинеи за неграми.
Но, присмотревшись внимательнее, я убедился, что судно идет в другом направлении
и не думает сворачивать к земле. Тогда я поднял все паруса и повернул в открытое
море, решившись сделать все возможное, чтобы вступить с ним в сношение.
Я, впрочем, скоро убедился, что, даже идя полным ходом, мы не успеем подойти
к нему близко и что оно пройдет мимо, прежде чем можно будет дать ему сигнал; но
в тот момент, когда я начинал уже отчаиваться, нас должно быть увидели с корабля
в подзорную трубу и предположили, что это лодка с какого нибудь погибшего европейского
судна. Корабль убавил паруса, чтобы дать нам возможность подойти. Это меня ободрило.
У нас на баркасе был кормовой флаг с корабля нашего бывшего хозяина, и я стал махать
этим флагом в рнак того, что мы терпим бедствие, и, кроме того, выстрелил из ружья.
Они увидели флаг и дым от выстрела (самого выстрела они не слыхали); корабль лег
в дрейф, ожидая нашего приближения, и спустя три часа мы причалили к нему.
Меня спросили, кто я, по португальски, по испански и по французики, но ни одного
из этих языков я не знал. Наконец, один матрос, шотландец, заговорил со мной по
английски, и я объяснил ему, что я - англичанин и убежал от мавров из Салеха, где
меня держали в неволе. Тогда меня и моего спутника пригласили на корабль и приняли
весьма любезно со всем нашим добром.
Легко себе представить, какой невыразимой радостью наполнило меня сознание свободы
после того бедственного и почти, безнадежного положения, в котором я находился.
Я немедленно предложил все мое имущество капитану в вознаграждение за мое избавление,
но он великодушно отказался, говоря, что ничего с меня не возьмет и что все мои
вещи будут возвращены мне в целости, как только мы придем в Бразилию. "Я спас вам
жизнь, - прибавил он, - потому что и сам радовался бы, если б был в вашем положении.
А это всегда может случиться. Кроме того, ведь мы завезем вас в Бразилию, а от вашей
родины это очень далеко, и вы умрете там с голоду, если я отниму у вас ваше имущество.
Для чего же тогда мне было вас спасать? Нет, нет, сеньор инглезе (т. е. англичанин),
я довезу вас даром до Бразилии, а ваши вещи дадут вам возможность пожить там и оплатить
ваш проезд на родину".
Капитан оказался великодушным не только на словах, но и исполнил свое обещание
в точности. Он распорядился, чтобы никто из матросов не смел прикасаться к моему
имуществу, затем составил подробную опись всего моего имущества и взял все это под
свой присмотр, а опись передал мне, чтобы потом, по прибытии в Бразилию, я мог получить
по ней каждую вещь, вплоть до трех глиняных ковшиков.
Что касается моего баркаса, то капитан, видя, что он очень хорош, сказал, что
охотно купит его у меня для своего корабля, и спросил, сколько я хочу получить за
него. На это я ответил, что он поступил со мной так великодушно во всех отношениях,
что я ни в коем случае не стану назначать цены за свою лодку, а всецело предоставлю
это ему. Тогда он сказал, что выдаст мне письменное обязательство уплатить за нее
восемьдесят пиастров в Бразилии, но что если по приезде туда кто нибудь предложит
мне больше, то и он даст мне больше. Кроме того, он предложил мне шестьдесят золотых
за Ксури. Мне очень не хотелось брать эти деньги, и не потому, чтобы я боялся отдать
мальчика капитану, а потому что мне было жалко продавать свободу бедняги, который
так преданно помогал мне самому добыть ее. Я изложил капитану все эти соображения,
и он признал их справедливость, но советовал не отказываться от сделки, говоря,
что он выдаст мальчику обязательство отпустить его на волю через десять лет, если
он примет христианство. Это меняло дело. А так как к тому же сам Ксури выразил желание
перейти к капитану, то я и уступил его.
Наш переезд до Бразилии совершился вполне благополучно, и после двадцатидвухдневного
плавания мы вошли в бухту Тодос лос Сантос, или Всех Святых. Итак, я еще раз избавился
от самого бедственного положения, в какое только может попасть человек, и теперь
мне оставалось решить, что делать с собой.
Я никогда не забуду великодушного отношения ко мне капитана португальского корабля.
Он ничего не взял с меня за проезд, аккуратнейшим образом возвратил мне все мои
вещи и дал мне сорок дукатов за львиную шкуру и двадцать за шкуру леопарда и вообще
купил все, что мне хотелось продать, в том числе ящик с винами, два ружья и остаток
воску (часть которого пошла у нас на свечи). Одним словом, я выручил двести двадцать
золотых и с этим капиталом сошел на берег Бразилии.
Вскоре капитан ввел меня в дом одного своего знакомого, такого же доброго и честного
человека, как он сам. Это был владелец ingenio, то есть сахарной плантации и сахаристо
завода. Я прожил у него довольно долгое время и, благодаря этому, познакомился с
культурой сахарного тростника и с сахарным производством. Видя, как хорошо живется
плантаторам и как быстро они богатеют, я решил хлопотать о разрешении поселиться
здесь окончательно и самому заняться этим делом. В то же время я старался придумать
какой нибудь способ вытребовать из Лондона хранившиеся у меня там деньги. Когда
мне удалось получить бразильское подданство, я на все мои наличные деньги купит
участок невозделанной земли и стал составлять план моей будущей плантации и усадьбы,
сообразуясь с размерами той денежной суммы, которую я рассчитывал получить из Лондона.
Был у меня сосед, португалец из Лиссабона, по происхождению англичанин, по фамилии
Уэлз. Он находился приблизительно в таких же условиях, как и я. Я называю его соседом,
потому что его плантация прилегала к моей. Мы были с ним в самых приятельских отношениях.
У меня, как и у него. оборотный капитал был весьма невелик; и первые два года мы
оба еле-еле могли прокормиться с наших плантаций. Но по мере того, как земля возделывалась,
мы богатели, так что на третий год часть земли была у нас засажена табаком, и мы
разделали по большому участку под сахарный тростник к будущему году. Но мы оба нуждались
в рабочих руках, и тут мне стало ясно, как нерасчетливо я поступил, расставшись
с мальчиком Ксури.
Но увы! благоразумием я никогда не отличался, и неудивительно, что я так плохо
рассчитал и в этот раз. Теперь мне не оставалось ничего более, как продолжать в
том же духе. Я навязал себе на шею дело, не имевшее ничего общего с моими природными
наклонностями, прямо противоположное той жизни, о какой я мечтал, ради которой я
покинул родительский дом и пренебрег отцовскими советами. Более того, я сам пришел
к той золотой середине, к той высшей ступени скромного существования, которую советовал
мне избрать мой отец и которой я мог бы достичь с таким же успехом, оставаясь на
родине и не утомляя себя скитаниями по белу свету. Как часто теперь говорил я себе,
что мог бы делать то же самое и в Англии, живя между друзьями, не забираясь за пять
тысяч миль от родины, к чужеземцам и дикарям, в дикую страну, куда до меня никогда
не дойдет даже весточка из тех частей земного шара, где меня немного знают!
