- Ага, молодой человек, - говорит он, - вот ты и попался, - и поволок меня, словно
констебль вора. - Вот ты и попался, Полковник Джек, - повторяет он. - А ну-ка, пойдем
со мной, поговорим. Значит, и ты тоже затесался в их шайку? Выходит, ты у нас взломщик!
Пойдем, пойдем, уж я похлопочу, чтоб тебя вздернули.
Хоть я и не был замешан в этой истории, слова его заставили меня содрогнуться,
- я ведь и раньше беспокоился, не представляя себе, какое обвинение мне могут предъявить
за связь с Уиллом, если того схватят, а этим самым утром я услышал, что его уже
схватили. Высказавшись, сапожник поволок меня, словно я все еще был мальчишкой.
Но понемногу я пришел в себя и сердито спросил его:
- О чем вы толкуете, мистер...? Пустите меня, не то я вас заставлю это сделать!
- И с этими словами я остановился, чтобы он мог своими глазами убедиться, что, пожалуй,
я уже вышел из того возраста, когда меня можно гонять с поручениями, и что так волочить
меня теперь неудобно, при этом я слегка повел рукой, словно собираясь съездить ему
по физиономии.
- Как, Джек! - воскликнул он. - Ты хочешь меня ударить? Ударить меня, твоего
старого друга? - И он тут же выпустил мою руку и засмеялся. - Ну, ладно, ладно,
Полковник, - сказал он, - а знаешь, я и в самом деле слышал про тебя плохие вести.
Говорят, будто ты встрял в дурную компанию и этот самый Уилл называет тебя своим
братом; он большой негодяй, и, слышь, его обвиняют в мокром деле и беспременно повесят,
коли схватят. Надеюсь, ты тут не замешан, а коли замешан, советую тебе поскорее
смываться, потому как за ним охотятся констебль и сам шериф, и, если он что может
свалить на тебя, он беспременно это сделает, будь уверен, чтобы спасти себя, он
не пожалеет отправить тебя на виселицу.
С его стороны сообщить это было любезностью, и я поблагодарил его, однако заметил,
что дело это слишком серьезное и чревато последствиями, и шутки, какие он только
что себе позволил, здесь неуместны; чего доброго, какой-нибудь случайный прохожий
по неведению может схватить меня, как настоящего преступника, тогда как никакого
отношения я к этому не имею, кроме знакомства с главарем, словом, я могу влипнуть
в историю ни за что; во всяком случае, люди обвинят меня в связи с этой шайкой,
неважно, так это на самом деле или нет, и одно обвинение уже очернит меня, хотя
я ни в чем не замешан.
Он согласился со мной и сказал, что пошутил, так уж, по старой привычке. "Ладно,
Полковник, - говорит он, - шутки в сторону, раз дело такое серьезное и опасное,
только советую тебе не водить больше компанию с этими ребятами".
Я поблагодарил его и ушел в самых расстроенных чувствах, не зная, что мне делать
с самим собой и с моим неправедно нажитым богатством; и вот побрел я в раздумье,
один, моей знакомой дорогой через Мурфилдс в сторону Степни; тут стал я прикидывать,
что же предпринять, и мне пришло в голову, что раз этот голубчик спрятал свою добычу
на моем чердаке, а его, чего доброго, схватили, то он может во всем признаться и
направить полицию прямо ко мне за награбленным, они обнаружат его добро, и тогда
я пропал, меня арестуют как сообщника, хотя я понятия не имел об этом деле и не
принимал в нем участия.
Пока я так размышлял, находясь в полной растерянности, я вдруг услышал, что кто-то
меня окликает; оглядываюсь и вижу Уилла, бегущего ко мне. Сперва я не знал, что
и подумать, однако приободрился, увидев, что он один; я остановился в ожидании и,
когда он подошел ко мне, спросил:
- Как дела, Уилл?
- Дела? - говорит Уилл. - Такие, брат, дела, что пропал я. Ты когда был у себя
дома?
- Я уже видел, что ты там оставил, - сказал я, - но что все это значит? Откуда
ты это взял? На этом ты и попался?
- Эх, - говорит Уилл, - на всем вместе. Полиция ищет меня, и, коли сцапает, мне
крышка, потому как Джорджа отправили в тюрьму, и, спасая свою шкуру, он выдал меня
и остальных.
- Почему же крышка? - спрашиваю я. - Почему тебе крышка, если сцапают? Что же
с тобой сделают, а?
- Что сделают? - говорит он. - Да повесят, вот что. Даже если гвардия короля
и недосчитается через это одного из своих солдат, все равно повесят, это так же
верно, как то, что я стою сейчас перед тобой жив-здоров.
Я сильно перетрухнул и спрашиваю:
- А как же ты собираешься выпутываться?
- Не знаю, - говорит он. - Уехал бы за границу, если бы знал как, но я не сведущ
в таких делах и даже не знаю, как за это взяться. Хоть бы ты посоветовал мне, Джек,
- говорит он, - ну, скажи, куда мне податься? Я бы хотел куда-нибудь за море.
- Значит, думаешь уехать, - говорю я. - А что будешь делать со своим добром,
которое спрятал у меня на чердаке? Там ему оставаться нельзя, - говорю я, - потому
что, если меня сцапают и выяснится, что это те самые деньги, мне крышка.
- Плевать я хотел на это добро, - говорит Уилл. - Хочешь, забирай его, когда
я смоюсь, и делай с ним, что угодно. А я должен бежать и брать с собой его не могу.
- Не нужно мне его, - говорю я ему. - Я лучше схожу за ним и принесу тебе, -
говорю я. - А я с ним связываться не хочу. Да там еще столовое серебро, куда мне
его-то девать? - говорю я. - Куда бы я с ним ни пошел, меня тут же задержат.
- Насчет серебра, - говорит Уилл, - его бы я живо пристроил, да вот только не
должны меня видеть среди старых моих друзей; на меня ведь уж донесли, так что любой
теперь выдаст. Но, если хочешь, я скажу, куда пойти, чтобы сбыть его, вопросов там
задавать не станут, только скажи им заветное словцо, какое я тебе открою.
И он сказал мне пароль и направил к ростовщику, что жил возле Суконного ряда;
а пароль был такой - "Чистой Тауэрской пробы"; наставив меня, Уилл сказал:
- Я уверен, Полковник Джек, что ты меня не выдашь, и я тебе обещаю, если меня
схватят и решат повесить, я твоего имени им не открою; сейчас я пойду в один кабак,
который называется Кабачок-на-Бромли-возле-Дуги, мы с тобой там не раз бывали, -
говорит он, - там я отсижусь до темноты, а позднее переберусь ближе к городу и проведу
ночь под стогом сена - место тоже нам с тобой известное; если ты не успеешь обделать
дело и застать меня там, я вернусь к Дуге.
Я пошел домой, взял драгоценный товар и отправился с ним в Суконный ряд; услышав
заветное: "Чистой Тауэрской пробы", они без лишних слов забрали у меня все серебро,
взвесили его и заплатили из расчета два шиллинга за унцию; с этим я ушел и поспешил
на встречу, но было уже слишком поздно, чтобы застать его в первом месте, поэтому
я пошел прямо к стогу сена, где и нашел его крепко спящим.
Вручив ему его богатство, размеров которого я в точности не знал, так как не
считал эти деньги, я вернулся к себе на квартиру уже затемно и совершенно измученный.
Я сразу лег спать, однако, несмотря на ужасную усталость, долго не мог заснуть,
а если и спал, то очень неспокойно; только я заснул по-настоящему, как тут же проснулся
от стука в дверь, такого, словно ее хотели вышибить, и от криков: "Эй, люди, вставайте,
откройте констеблю, мы пришли за вашим жильцом с чердака".
Я до смерти перепугался и сел на постели, но, когда совсем очухался, все было
тихо, только два ночных сторожа стучали своими колотушками по дверям, - значит,
три часа уже пробило и приближалось дождливое утро. Я понял, что это был сон, и,
счастливый, снова лег, но вскоре меня опять разбудил тот же шум и те же слова. На
этот раз я проснулся быстрее, соскочил с кровати и, подбежав к окну, обнаружил,
что прошел еще только час, так как сторожа выстукивали "четыре", после чего все
быстро стихло; я снова улегся и остаток ночи проспал уже спокойно.
Большого значения таким пустякам, как этот сон, я не придавал, да и вообще до
самого последнего времени в сны я не верил. Поднявшись на другое утро и выйдя из
дому с твердым намерением повидать моего дружка Уилла, кого бы, вы думали, я повстречал?
Бывшего моего братца Капитана Джека, вот кого. Увидев меня, он прямиком подходит
ко мне и говорит:
- Слыхал новости?
- Нет, ничего не слыхал, - говорю я. - Какие такие новости?
- Твоего закадычного друга и учителя сегодня утром забрали и отправили в Ньюгет.
- Не может быть! - говорю я. - Сегодня утром?
- Да, - говорит он, - сегодня утром, в четыре часа. Ему хотят пришить ограбление
с убийством где-то в районе Брентфорда. Дело дрянь, потому как один из их шайки,
чтобы спасти свою шкуру, выдал его и согласился выступать свидетелем, так что ты
поразмысли, - говорит Капитан, - что тебе делать.
- А что мне делать? - говорю я. - Что ты, собственно, хочешь этим сказать?
- Ну, ну, Полковник, - говорит он, - только не злись, тебе же лучше знать, угрожает
тебе что или нет. Нет, так тем лучше, только я-то не сомневаюсь, что ты был с ними.
- Да не был я, - говорю я, - слово даю, не был.
- Что ж, - говорит он, - коли в этот раз не был, то был в другой, а это все одно.
- Да не был я, - повторяю, - ты ошибаешься, я в их шайке не состою, они птицы
более высокого полета.
Поговорив так еще немножко, мы расстались, и Капитан Джек ушел; но, уходя, он
покачал головой, и я заметил, что он озабочен сильнее, чем мне показалось вначале;
он и в самом деле был необычайно встревожен, и тревожила его именно моя судьба,
а почему, вы еще узнаете, и очень скоро.
Я сильно перетрухнул, услыша, что Уилл в Ньюгетской тюрьме, и знай я, куда скрыться,
пустился бы без оглядки, а там - давай бог ноги; колени у меня подгибались, я вздрагивал
от малейшего шороха, словом, весь этот вечер и последующую за ним ночь я находился
в самом плачевном состоянии; я ни о чем не мог думать, кроме тюрьмы и виселицы;
вот повесят меня - и по заслугам, говорил я себе, хотя бы даже за то, что отобрал
у бедной старой нянюшки двадцать два шиллинга.
Первая мысль, какая возникла в моем смятенном разуме, была о деньгах: они лежали
в карманном компасе, который я всюду таскал с собой; там уже набралось, как вы,
может быть, помните, по последним подсчетам более шестидесяти фунтов, поскольку
я ничего не тратил и, куда их девать, я не знал. Наконец мне пришло в голову, что
я мог бы отнести их моему покровителю, чиновнику из таможни, если сумею разыскать
его и он согласится оставить на хранение еще и эти деньги; единственная трудность
была придумать правдоподобную историю, чтобы он не удивился, откуда у меня взялась
такая сумма.
Однако тут пришла на помощь смекалка: в одном из наших тайных притонов хранилось
платье на случай, если кому-нибудь из шайки потребовалось бы вдруг изменить свой
облик. Там была зеленая ливрея, украшенная красным галуном и на красной подкладке,
шляпа, окантованная тесьмой, пара башмаков и кнут. Я пошел и переоделся в ливрею,
а потом отправился к моему покровителю домой на Тауэр-стрит, где и нашел его в добром
здравии и все таким же истинным джентльменом, как прежде.
Я встретился с ним в самых дверях, и он с удивлением поглядел на меня; я несколько
раз ему поклонился, зажав шляпу под мышкой, он, повторяю, воззрился на меня и, так
и не узнав, спросил:
- У вас ко мне разговор, молодой человек?
Я ответил:
- Да, сэр. Вижу, ваша милость (я уже успел выучиться хорошим манерам) не узнает
меня. Ведь я тот бедный мальчик Джек.
Он внимательно вглядывается в меня и, наконец вспомнив, говорит:
- Неужели Полковник Джек! Где же ты пропадал столько времени? Уже, верно, лет
пять-шесть мы не виделись.
- Разрешите вам заметить, больше шести лет, ваша милость, - говорю я.
- Где же ты все это время был? - спрашивает он.
- Я находился в деревне, сэр, - говорю я, - в услужении.
- А знаешь, Полковник Джек, - говорит он, - выходит, ты очень терпеливый кредитор.
Но по какой же, интересно, причине ты так долго не приходил за деньгами или хотя
бы за процентами? Чего доброго, ты так разбогатеешь с одних процентов, что скоро
не будешь знать, куда девать деньги.
На это я ничего не ответил, а снова ему поклонился.
- Так идем же, Полковник Джек, - говорит он, - войдем в дом, и я отдам тебе твои
деньги и проценты в придачу.
Я склонился в низком поклоне и сказал, что пришел к нему не за деньгами, что
сменил за это время одно-два хороших места и в деньгах не нуждаюсь.
- Скажи, Полковник Джек, - говорит он, - а у кого ты служишь?
- У сэра Джонатана Локсэма, сэр, - говорю я, - в Сомерсетшире, к вашим услугам,
сэр. - Такое имя я действительно слыхал, но знать не знал ни самого господина, ни
тех мест.
- Ну так что, Джек, - говорит он опять, - хочешь забрать свои деньги?
- О нет, ваша милость, - говорю я, - с вашего позволения, сэр, у меня хорошее
место, сэр.
- А чего ты хочешь, с моего позволения? Деньги твои тебя ждут.
- Ах нет, не надо, сэр, - говорю я, - у меня хорошее место.
- Тогда о чем же ты, Джек? Я что-то не пойму.
- Если позволите, сэр, мой старый господин, сэр, отец Джонатана, завещал мне
перед смертью тридцать фунтов и траурное платье, и...
- Ты хочешь, стало быть, сказать, Джек, что принес мне новые деньги? - Наконец
он стал понимать, к чему я клоню.
- Да, сэр, - говорю я, - если ваша милость любезно согласится взять их и положить
вместе с теми, да я тут еще откладывал кое-что из моего жалованья.
- Я же сказал, Джек, - говорит он, - что ты скоро разбогатеешь. Сколько же тебе
удалось отложить? Давай посмотрим.
Короче говоря, я выложил все свои деньги, и он с удовольствием их принял, дав
мне расписку, с учетом процентов, на всю сумму, которая составляла теперь девяносто
четыре фунта, а именно:
25 ф. - первый вклад
9 ф. - проценты за шесть лет
60 ф. - вновь принесенные деньги
Итого: 94 фунта
Я ушел от него премного довольный, отвешивая поклон за поклоном и расшаркиваясь,
потом немедля отправился переодеться в мое старое платье и решил надолго покинуть
Лондон, чтобы глаза мои на него не глядели. Однако на другое утро меня ждал сюрприз:
переходя Розмэри-Лейн в том месте, которое называется Лоскутным рядом, я услыхал,
как кто-то позвал меня: "Джек!" Перед этим было сказано еще что-то, только я не
расслышал что. Я оглянулся и увидел трех мужчин, приближавшихся ко мне с решительным
видом, а за ними констебля. Я в полном замешательстве бросился бежать, но один из
них поймал меня и держал крепко, пока остальные не окружили нас; я спросил, что
они от меня хотят и что я такого сделал. Они ответили, что это не место для подобных
разговоров, однако показали мне приказ о взятии меня под стражу и предложили прочитать
его, заметив, что остальное мне станет известно, когда я предстану перед судом,
и велели поторапливаться.
