- Сударыня, - сказал я, - не нападали ли на вас грабители примерно с год тому
назад, когда вы возвращались домой из Лондона, возле Пиндара в районе Уэйкфилда?
- И в самом деле нападали, - ответила она. - Ох, и страху натерпелась я тогда.
- А сколько денег у вас отняли? - спросил я.
- Да все, что были при мне. С таким трудом я их заработала! Это были деньги за
ребенка, которого мне дали тогда нянчить, и я аккурат ездила в Лондон, чтобы получить
их.
- Ну, а всего сколько их было, сударыня? - спрашиваю я.
- Двадцать два шиллинга шесть пенсов. Полпенни и двадцать два шиллинга я только
перед тем получила, а остальная мелочь у меня раньше была.
- Послушайте, хозяюшка, а что бы вы сказали, если бы я помог вам получить назад
эти деньги? Дело в том, что человек, который их отнял у вас, крепко засел сейчас
за решетку, и очень может быть, я сумею оказать вам в этом деле услугу, ради чего
я, собственно, и пришел сюда.
- О, господи, - говорит старушка, - я поняла вас, но, право, не могу поклясться,
что узнала бы его в лицо, тогда было так темно, и к тому же я бы нипочем не хотела,
чтобы беднягу из-за моих денег повесили, пусть живет и кается.
- Это очень благородно с вашей стороны, он того и не заслуживает, однако пусть
вас это не тревожит, его все равно повесят, покажете вы против него или нет. Так
как же, хотите вы получить назад деньги, которых вы лишились?
- Ну, конечно, - говорит женщина, - была бы очень даже рада, потому как давно
у меня не бывало так туго с деньгами, как сейчас, приходится изворачиваться, чтобы
раздобыть на кусок хлеба, хотя я день и ночь работаю, не разгибая спины. - И она
даже заплакала.
У меня сердце чуть не разорвалось от мысли, что бедняжке приходится так тяжело
работать в свои почти шестьдесят лет, а я, молодой бездельник, которому и двадцати
еще не стукнуло, отнял у нее последний кусок хлеба, чтобы самому вести праздную,
нечестивую жизнь; и, вопреки всем моим усилиям, слезы так и потекли у меня из глаз,
она это заметила.
- Как горько, - сказал я, - что всякие негодяи могут грабить и обижать бедную,
несчастную женщину. Теперь-то у него есть время для раскаяния, уверяю вас.
- Ох, сударь, - говорит она, - видно, вы и впрямь очень сострадательный человек,
а я бы только одного пожелала, чтобы он с пользой употребил время, какое ему ссудил
господь, и успел еще раскаяться. Я сама буду молить о том бога, и, что бы он ни
совершил, я прощаю ему его грех; сумеет он вернуть мне долг или нет, я все равно
буду молить бога простить его. Нет, нет, пагубы ему я не желаю! - И она стала молиться
за меня.
- Подойдите ко мне поближе, сударыня, - говорю я и с этими словами лезу к себе
в карман; она приблизилась. - Протяните руку, - говорю я, она протянула, и я положил
ей на ладонь девять полукрон. - Здесь, - говорю я, - все ваши двадцать два шиллинга
шесть пенсов, которых вы лишились, и знайте, сударыня, что эти деньги вы получаете
только благодаря моим стараниям. С того самого дня, как в числе историй о нечестивых
своих похождениях он поведал мне эту, я покою ему не давал, пока не вырвал у него
обещание вернуть вам деньги.
Говоря так и передавая ей деньги, я держал ее руку, смотрел ей в лицо и видел,
как она то краснеет, то бледнеет от величайшего изумления и несказанной радости.
- Благослови, господи, его грешную душу, - воскликнула она, - и, если будет на
то твоя воля, избавь его от несчастья, которого он страшится! Вот уж поистине поступил
как благородный человек! Вот уж не думала, не гадала. - И долго еще она так приговаривала,
жалея его, пока я не сказал ей, что вряд ли есть хоть какая-нибудь надежда на спасение
его жизни.
- Да принесет ему тогда господь раскаяние, - молвила она, - и призовет его на
небо, ибо верю я, в глубине души его есть место добру и чести, может, просто его
скверная компания сбила с пути, или дурной пример, или еще какие искушения. Только
знаю я, что все равно до смерти он придет к раскаянию.
Я принял ее слова ближе к сердцу, чем она могла себе представить, ибо человек,
о котором она молилась, был я, хотя она этого и не подозревала, и в душе своей я
сказал ее молитве: "Аминь!" Я же прекрасно сознавал, что было подлостью напасть
на бедную беззащитную старушку и не внять ее мольбам, когда она слезно просила оставить
ей ее жалкие гроши.
Одним словом, щедрые ее молитвы так растрогали меня, что заставили меня снова
полезть в карман.
- Сударыня, - сказал я ей, - вы так милосердны в своих молитвах к этому несчастному,
что надоумили меня сделать для него еще кое-что, пусть и без его ведома. Я буду
просить у вас прощения за вора, ограбившего вас, ибо он нанес вам обиду и оскорбление,
совершив несправедливость, а поэтому я хочу повиниться перед вами за него. Можете
ли вы искренне и от души простить его? Я очень прошу вас об этом, сударыня. - И
с этими словами я принял приличествующую позу, снял шляпу и попросил у нее прощения.
- Не надо, что вы, сударь, - сказала она, - не снимайте передо мной шляпу, я
всего лишь бедная женщина, я не держу зла на него и на всех, кто был с ним, я всей
душой им прощаю и бога молю простить им.
- Спасибо, сударыня, - сказал я, - за вашу доброту, вот вам еще вдобавок к тому,
что вы потеряли тогда, - и с этими словами я дал ей еще крону.
Потом я спросил ее, кто была та женщина, которую ограбили вместе с ней. Она ответила,
что служанка, проживавшая тогда в их городе, однако она уже ушла со своего места,
а где живет теперь, старушка не знала. "Прошу вас, сударыня, если случится вам что-либо
услышать о ней, велите ей оставить о себе весточку, где ее найти; коли жив буду
и приду еще раз вас навестить, я возьму у него деньги и для нее, чтобы вернуть их,
думается, их было не так уж много". - "Нет, нет, - говорит старушка, - всего пять
шиллингов шесть пенсов, мне это доподлинно известно". - "Очень хорошо, - говорю
я, - так проведайте о ней, если случай будет". Она пообещала, и с тем я ушел.
От этого посещения я получил огромное удовлетворение, но сам собой напросился
вывод, который заставил меня впоследствии задуматься вот над чем: а почему бы не
возместить таким же путем убытки всем, кому я когда-либо нанес ущерб? Только как
же это осуществить? Ответа на вопрос я не находил, и со временем порыв мой угас,
потому как подобная затея была, в общем-то, невыполнима. Я не представлял себе,
как к этому подступиться, и не знал людей, перед которыми был виноват; успокоившись
на время, впоследствии я забыл и думать об этом.
Теперь я подхожу к описанию путешествия с моим названным братом Капитаном Джеком.
Из Лондона мы отправились пешком и в первый день дошли до Уэйра; мы хорошо изучили
наш путь и знали, что он лежит через этот город; устали мы за первый день очень,
так как совсем не привыкли путешествовать, однако, добравшись до города, мы все
же прогулялись по нему разок.
Довольно быстро я смекнул, что эту прогулку Джек совершил вовсе не из любознательности
- похвальная сия черта нисколько не была ему свойственна, - а лишь в расчете, не
подвернется ли какая добыча, ибо был он жуликом от природы и ни на что не обращал
внимания, кроме одного: как бы половчее что-нибудь стянуть да незаметненько унести,
вот и все.
Но день был не базарный и ничего, достойного его внимания, в Уэйре не попалось;
что до меня, то, хотя я не слишком угрызался, когда пил и ел на его ворованные деньги,
все же я твердо решил сам к делу, как они это называли, руку не прикладывать и ничего,
даже самую малость, ни у кого не красть.
Обнаружив твердое мое решение отступиться от нашего ремесла, он полюбопытствовал:
а на что, собственно, я собираюсь путешествовать? Я же спросил его, подумал ли он
о себе, ведь если его схватят, его же беспременно повесят, на какой бы мелочи он
ни попался. "Пустяки все это, - сказал он, - откуда им тут в деревне знать, кто
я такой?" - "Ужель ты думаешь, - говорю я, - что, поймав здесь вора, они не запрашивают
Ньюгетскую тюрьму, не сбежал ли от них кто, не разыскивают ли они кого-нибудь, чтобы
не дать промашки? Уж будь уверен, - говорю я, - тюремщикам положено сообщаться друг
с другом. И если тебя схватят здесь за воровство хотя бы корзины яиц, тут же вызовут
свидетеля, чтобы он опознал тебя".
На какое-то время слова мои сильно его напугали, так что дня три-четыре он вел
себя как честный человек, однако на дольше его не хватило; без моего ведома он совершил
еще великое множество мошеннических проделок, пока наконец не попался, тоже без
моего ведома, - впрочем, случилось это много лет спустя, о чем будет речь в своем
месте; а поскольку подвиги эти причастны не к моей истории, а к его и описание их,
а также всей его жизни могло бы составить увесистый том, поболее настоящего, я опускаю
подробности, непосредственно не связанные с нашим и без того утомительным путешествием.
Из Уэйра мы проследовали в Кембридж, хотя он вовсе не стоял у нас на пути, а
попали мы туда вот почему. По дороге, проходя деревней Пакеридж, мы остановились
на постоялом дворе под вывеской "Сокол" перекусить; пока суд да дело, туда зашел
какой-то крестьянин, а коня своего он привязал у ворот. Мы заказали пива и сидели
во дворе, потягивая из кружек. Хозяин, с которым мы разговорились насчет дороги
в Шотландию, посоветовал нам держаться на Ройстон. "Только есть тут поворот, чуть
отойдете немного, - сказал он, - так туда не идите, это поворот на Кембридж".
Мы расплатились за пиво и спокойно отдыхали, в это время вдруг подкатила господская
карета, а за нею три или четыре всадника; всадники проскакали во двор, и хозяину
пришлось заняться ими. "Молодой человек, - сказал он, обратившись к Капитану, -
не сочтите за труд отвязать этого коня, - он имел в виду крестьянского коня, о котором
уже упоминалось, - и отвести его с дороги, чтобы карета могла проехать". Джек выполнил
это, а потом поманил меня к себе и говорит: "Пошли до поворота, ты ступай вперед
и сворачивай, я нагоню тебя". И я направился к повороту; не прошло и нескольких
минут, как он, уже верхом на коне, нагоняет меня. "А ну, быстро в седло, - говорит
он, - не мытьем, так катаньем, не купили коня, так украли".
Я без труда уселся позади него, и мы поскакали во весь опор, благо конь попался
добрый. Час, а то и больше мы гнали без передышки, пока не решили, что погоня нас
уже не настигнет, потому как, когда крестьянин хватится своего коня, ему сообщат,
что мы спрашивали дорогу на Ройстон, и он пустится в погоню именно в ту сторону,
а не в Кембридж. После первой гонки в течение нескольких часов мы пустили коня потише;
миновав один-два города, мы решили по очереди спешиваться, а в деревнях вдвоем вообще
не показываться.
Теперь, когда у нас завелся конь, на котором можно было увезти любую добычу,
искушение воровать у Капитана только выросло, ибо он просто не мог пройти мимо чего-нибудь,
что плохо лежит, и не украсть; так в деревне он не мог миновать изгородь, на которой
какая-нибудь усердная хозяйка вывесила сушить белье, без того, чтобы не стянуть
пару, пусть даже непросохших, но крепких еще рубах, а потом, пришпорив коня, догонял
меня по дороге; я тут же вскакивал позади него, и мы мчались галопом, сколько хватало
у нашего коня сил. На этом этапе нашего путешествия, то ли по его вине, то ли по
моей, мы сбились с пути и, когда обнаружили это, решили разузнать дорогу, но совсем
заблудились и проплутали бог знает сколько, двигаясь все вправо и вправо, пока,
то ли именно поэтому, то ли по причине, о которой я сейчас расскажу, мы попали наконец
возле Бишоп-Стортфорда на почтовый тракт из Лондона в Кембридж. А причина, которая
привела нас туда, заключалась в следующем. Вся эта местность была сплошным хлебным
полем без изгородей; когда мы поднялись на небольшую возвышенность, я попросил Капитана
Джека остановить коня, чтобы я мог спешиться и немного пройтись, так как ужасно
устал долго скакать позади него без стремян и хотел размять ноги. Соскочив на землю,
я огляделся и увидел примерно в двух милях от нас широкую светлую дорогу, какой
мы и должны были держаться.
Глянув ненароком влево, я вдруг обнаружил на этой дороге четырех или пятерых
всадников, несшихся во весь опор на порядочном расстоянии друг от друга, такая поспешность
явно выдавала в них преследователей.
Меня словно ударило. "Эй! Братец Джек, - крикнул я, - слезай-ка живо с коня,
потом спросишь почему!" Он тут же спрыгнул и спрашивает: "В чем дело?" - "Глянь-ка
туда, увидишь, - говорю я. - Вот повезло, что мы заблудились. Видишь, как они скачут,
это погоня за нами, не иначе! Или они выехали из последней деревни, где ты стащил
две рубахи, - говорю я, - или из самого Пакериджа, тогда они - за конем". Тут он,
не дожидаясь моих приказаний и сохраняя полное присутствие духа, живо уволок коня
за высокий серебристый куст чертополоха, росший рядом, чтобы преследователи его
не увидели: мы ведь находились на вершине холма, и, не сделай он этого, они бы непременно
заметили коня и на всякий случай поехали бы в нашу сторону.
Ну, а раз конь им был не виден, то мы и подавно - с такого-то расстояния, так
как мы уселись на землю, чтобы иметь возможность разглядеть их, оставаясь сами в
полной безопасности.
Дорога так извивалась, что мы еще долго видели, как они скачут, не жалея лошадей;
когда они исчезли из глаз, мы поднялись и тоже поспешили убраться оттуда, и, хотя
нас было двое на одном коне, скорости мы не сбавляли, где только позволяла дорога,
и ни у кого не справлялись, куда нам держать путь, пока, после почти двухчасовой
скачки, не достигли города, который, как выяснилось, назывался Честерфилдом. Тут
мы сделали остановку и наконец спросили, но не как проехать в такое-то место, а
куда ведет эта дорога, и услышали в ответ, что это и есть почтовый тракт, ведущий
в Кембридж, и не только в Кембридж, но и в Нью-Маркет, и в Сент-Эдмундс-Бери, и
дальше в Норидж, Ярмут, Линн, Или и далее.
В Честерфилде мы сделали передышку, так как считали себя здесь в безопасности,
а ближе к вечеру направились в местечко, называемое Бернбридж, где дороги на Кембридж
и Нью-Маркет разветвляются. Там было всего два дома, и тот и другой - постоялые
дворы. Когда мы пришли туда, Капитан и говорит мне: "Нас ведь ищут по дороге на
Кембридж, смекаешь? И ежели мы двинемся именно туда, нас тут и сцапают, а Нью-Маркет
всего в десяти милях отсюда, и там нас никто не тронет, а может, подвернется и какое-нибудь
стоящее дельце".
На это я сказал ему:
- Знаешь, Джек, чтобы ни о каких дельцах я больше от тебя не слышал! Во всяком
случае, я сам ни в чем таком участвовать не стану; честно говоря, я бы предпочел
доставить тебя в Шотландию до того, как на твоей шее затянется веревка. Если от
меня хоть что-то может зависеть, я не допущу, чтобы тебя вздернули тут в Англии,
поэтому не пойду с тобой в Нью-Маркет, если ты не дашь мне слова вести себя там
чинно-благородно.
