После смерти кормилицы наша тройка - три Джека - оказалась брошенной на волю
судьбы; но так как приход взял нас на попечение, мы ни о чем особенно не беспокоились,
всюду бродили втроем, и все, кто жил на Розмэри-Лейн, на Рэтклиф-Хайуэй и по соседству,
знали нас прекрасно, а потому с едой у нас хлопот особых не было, даже попрошайничать
не приходилось.
Что же касается меня, то я даже завоевал репутацию на редкость воспитанного и
честного мальчика: когда меня посылали с каким-нибудь поручением, я выполнял его
всегда старательно и точно, о чем тут же спешил сообщить, а если мне что доверяли,
я никогда ничего не трогал, не запускал руку в чужое добро. Напротив, делом моей
чести было доставить все, что бы меня ни просили передать, в целости и сохранности,
хотя в других случаях я был таким же отпетым воришкой, как и мои собратья.
К примеру, владельцы лавочек, что победнее, часто просили меня посидеть у дверей
постеречь их добро, пока они поднимутся к себе пообедать или перейдут через улицу
в какое-нибудь питейное заведение, и я делал это для них всегда охотно и с радостью,
соблюдая при этом отменную честность.
В отличие от нас Капитан Джек хранил всегда угрюмый, злобный вид, от него нечего
было ждать ни доброго слова, ни приветливого обращения; на вопросы он отвечал только
"да" или "нет" и услужливостью отнюдь не отличался; если его посылали с поручением,
он половину позабывал или же по дороге мог заиграться с мальчишками и тогда вовсе
не вспоминал о поручении или не давал себе труда вернуться с ответом; он выказывал
такое небрежение и нелюбезность, что ни у кого не находилось для него доброго слова,
и все говорили, что он законченный мошенник и угодит когда-нибудь на виселицу. Одним
словом, он ни от кого не получал доброхотных даяний и, чтобы раздобывать себе хлеб
насущный, был вынужден заделаться вором, ибо обращался он к людям за помощью таким
дерзким тоном, точно требовал, а не просил, и один человек, от которого Джек кое-что
получил и знавший его хорошо, сказал ему как-то: "Капитан Джек, - сказал он, - уж
коли ты мальчишкой не умеешь просить по-хорошему, а прямо с ножом к горлу лезешь,
уж боюсь, ставши взрослым, ты приспособишься требовать у людей не пенни, а весь
кошелек".
Майор, беззаботный легкомысленный мальчишка, всегда веселый, независимо от того,
голоден он или нет, никогда не жаловался ни на что и так зарекомендовал себя отменным
своим поведением, что все соседи души в нем не чаяли, и потому уж чего-чего, а еды
ему всегда хватало. Так мы и перебивались; чтоб не умереть с голоду, нам, детям,
требовалось немного, а что до жилья, то летом мы спали где-нибудь поближе к сторожевым
будкам или на крыше, а то и под дверью чьей-нибудь лавки, если хозяин знал нас,
- про кровать, с тех пор как скончалась наша кормилица, мы и думать забыли, - зимою
же забирались в угольные ямы или устраивались под сводом стеклодувной печи на стекольном
заводе на Розмэри-Лейн, который назывался Дэллоуский стекольный завод, а иногда
на другом стекольном заводе на Рэтклиф-Хайуэй.
Такую жизнь мы вели несколько лет и мало-помалу не могли не втянуться в шайку
воришек, голых и босых, вроде нас самих, уже в столь нежном возрасте коварных, как
истинные ученики дьявола, а с годами созревших для любых скверных дел.
Помню, как однажды холодной зимней ночью наш сон нарушили констебль со своим
дозором, они требовали некоего Вертишейку, который, видимо, совершил какую-то кражу,
и за ним выслали погоню, а властям было известно, что искать его надо среди юных
бродяжек под печной дугой на стекольном заводе.
Посреди ночи нас разбудил шум и крики: "А ну, вылезайте, дьявольское отродье!
Выходи на свет!" Вызвали нас, стало быть, наверх, одни вылезали сами, протирая глаза
и скребя затылки, других выволакивали силой, всего человек семнадцать, однако Вертишейки
среди нас не оказалось; наверное, речь шла о здоровенном детине, который частенько
разделял с нами ночлег; он был замешан в краже, совершенной прошлой ночью, о чем
сообщил его же товарищ, который попался и, в надежде избежать наказания, выдал его
и донес, где тот ночует; однако тот, видимо, был предупрежден и скрылся, по крайней
мере, на время; итак, нам разрешили вернуться в наши апартаменты под укрытие теплой
золы, где я провел немало студеных зимних ночей. Какое там ночей - много зим подряд.
И спалось там так крепко, так уютно, как потом и на пуховых перинах никогда не спалось.
Такую жизнь мы вели довольно долго, пожалуй, года два, и ни о чем дурном даже
не помышляли. Обычно мы трое держались вместе, иначе Капитан со своим отталкивающим
характером и неспособностью ладить с людьми помер бы с голоду без нашей поддержки.
А поскольку мы всегда держались вместе, нас так и прозвали Три Джека; однако Полковник
Джек во многом перед ними имел преимущество; как я уже говорил, Майор был малый
веселый и общительный, но беседы с людьми почтенными, я имею в виду тех из них,
которые снисходили до разговоров с нищим мальчишкой, обычно вел Полковник. Я любопытствовал
обо всем на свете, расспрашивал о делах и государственных и частных, особенно же
любил поговорить с матросами и солдатами о войне, о великих морских сражениях или
битвах на суше, в которых они побывали, а так как я помнил все, что они мне рассказывали,
то вскоре, ну, скажем, через несколько лет, я мог описать войну с голландцами или
там морские бои, битву во Фландрии или взятие Маастрихта и тому подобное не хуже
самих очевидцев, и потому бывалые солдаты и моряки не прочь были потолковать со
мной; от них я узнал разные истории, не только о современных войнах, но и о сражениях
времен Оливера Кромвеля, и про смерть Карла I, и всякое прочее.
Вот каким манером я, еще совсем мальчишка, стал своего рода историком, и хотя
я вовсе не читал книг, никогда даже таковых не имел, я обладал изрядными познаниями
о делах минувших и давно прошедших, в первую очередь наших отечественных. Я знал
название каждого корабля в нашем флоте и имя его командира, и все это еще до того,
как мне исполнилось четырнадцать, или чуть позже.
Между тем Капитан Джек попал в дурную компанию и бросил нас; прошло немало времени,
пока до нас дошли о нем какие-либо слухи и толки; лишь спустя примерно полгода я
узнал, что он орудует в шайке киднэпперов, как тогда говорили, самых отъявленных
негодяев, которые похищали детей, то есть хватали их под прикрытием темноты, затыкали
им рты, относили в дома, где их уже поджидали другие мошенники, а потом переправляли
на борт какого-нибудь судна, идущего в Виргинию, и продавали там в рабство.
Вот к этакому ремеслу наш Громила Джек, как я его стал звать, когда мы выросли,
был как нельзя более годен, особенно если надо было применять силу; когда ребенок
попадал в его лапы, он готов был заткнуть ему не только рот, но и глотку, ничуть
не беспокоясь, что тот может задохнуться, только бы он не подымал шума. Кажется,
именно в то время их шайка совершила одно гнусное дело: то ли придушила ребенка,
попавшего к ним, то ли по-иному искалечила его, главное, что это оказался ребенок
одного из именитых граждан, и отец каким-то образом напал на след; ребенка нашли,
хотя и в прискорбном виде, еле живого; я был тогда еще слишком мал, да и случилось
это много лет тому назад, так что подробностей истории я не помню, знаю только,
что вся шайка была схвачена и отправлена в Ньюгетскую тюрьму, и Капитан Джек в том
числе, хотя лет ему тогда было совсем немного, не более тринадцати.
Какое наказание положили этим негодяям, я сейчас не могу вам сказать, что же
касается Капитана Джека, то, поскольку он был подростком, его решили трижды подвергнуть
строгой порке в Брайдуэлле; и то, как заявил лорд-мэр или, может, главный судья,
ему еще смягчили наказание, а стоило его вздернуть; впрочем, они не преминули заметить,
что если судить по виду, то виселица по нему уже плачет, и посоветовали учесть это
на будущее; вот какова была внешность у Капитана, даже в отроческие годы; впрочем,
ему не раз об этом говорили и после, по самым разным поводам. Я проведал о его беде,
когда он сидел в Брайдуэлле, и вместе с Майором отправился навестить его.
В тот день, когда мы пришли к нему, его как раз вызвали для "исправления", как
они это называли, а поскольку по приговору порка полагалась строгая, то согласно
приказу и действовали; сам олдермен, он же начальник Брайдуэллской тюрьмы, звавшийся,
как помнится мне, сэром Уильямом Тернером, прочел ему целую проповедь о том, как
он юн и сколь это горько, когда такой еще молодой человек, а уже заслужил виселицу,
и дальше в том же духе, что все это должно служить ему грозным предупреждением,
ибо красть бедных невинных детей - это злодейство и так далее и тому подобное; а
тем временем человек с голубой кокардой нещадно сек его и не имел права остановиться,
пока сэр Уильям не ударит своим молоточком по столу.
Бедняга Капитан и ногами бил, и дергался, и орал, как безумный; должен признаться,
я был напуган до смерти, и хотя близко подойти не мог - никто бы не подпустил какого-то
там мальчишку-оборванца - и сам не видел, как его отделывали, зато увидел потом
спину, всю исполосованную плетьми, в нескольких местах даже до крови, и подумал,
что не перенесу этого зрелища; однако позднее мне приходилось быть причастным подобным
экзекуциям.
Я утешал бедного Капитана, как мог, всякий раз, как меня к нему пускали. Но худшее
было у него впереди, ибо, прежде чем выйти на свободу, ему полагалось вытерпеть
еще две таких порки; ох, и отделали же они его - так крепко, что надолго отбили
у него всякую охоту похищать детей; но он все равно не порвал с киднэпперами и держался
с ними до конца, пока несколько лет спустя не накрыли всю шайку.
Несмотря на то что Майор и я были еще совсем мальчишками, жестокая расправа с
Капитаном произвела на нас заметное впечатление, можно даже сказать, что она послужила
исправлению не только его, но и нас, непричастных к этому преступному делу. Однако
не прошло и года, как Майор, отличавшийся легким, покладистым характером, поддался
на уговоры двух воришек, из тех, что часто пользовались гостеприимством стекольного
завода, и отправился с ними, как они выражались, на прогулку; компания подобралась
отменная: Майору было около двенадцати, старшему из тех двоих, что увели его, не
более четырнадцати; решено было идти на Варфоломеевскую ярмарку, а цель путешествия
- если в двух словах - обчищать карманы.
Майор был новичком в этом деле, поэтому от него ничего и не ждали, но обещали
равную долю, как если бы он был мастером не хуже их. Итак, они пустились в путь;
парочка юных жуликов оказалась такой ловкой, что уже к восьми часам вечера все благополучно
вернулись в свои пыльные апартаменты на стекольном заводе и, усевшись в уголку,
в отблеске огня стеклодувных печей, принялись делить добычу. Майор выложил все добро,
потому что, хотя шарили по карманам те двое, они тут же сбывали краденое с рук,
передавая его Майору, так что, если бы их и поймали, все равно ничего бы не нашли.
День оказался для них чертовски удачным, точно сам дьявол подкидывал им богатую
добычу на радостях, что ему удалось завлечь молодого игрока и поощрить его к действию,
когда он уж было совсем отступился после несчастья с Капитаном. Список наворованного
в первый вечер был таков.
I. Белый носовой платок деревенской девушки, засмотревшейся на сдобный пудинг;
в нем было завязано три шиллинга шесть пенсов, да еще в один из углов платка было
воткнуто несколько булавок.
II. Пестрый шейный платок из кармана у молодого деревенского парня, пока тот
покупал апельсины.
III. Плетенный из тесьмы кошелек с одиннадцатью шиллингами и тремя пенсами да
серебряным наперстком в придачу, вытащенный из кармана у молодой женщины как раз
в ту минуту, когда какой-то молодой человек пытался завести с ней знакомство.
Примечание. Она тут же хватилась своего кошелька и, не видя вора, обвинила молодого
человека, который только что заговаривал с нею, и подняла крик: "Держите вора!",
так что бедняга попал в руки толпы, но, к счастью, его все знали на этой улице,
и потому ему удалось выпутаться, хотя и с большим трудом.
IV. Нож с вилкой, только что купленные двумя мальчуганами, которые собирались
уже идти с покупкой домой; воришка стянул их через секунду после того, как один
из мальчуганов опустил их к себе в карман.
V. Серебряная коробочка с семью шиллингами серебряными монетками по одному пенни,
по два, три и четыре песа.
Примечание. Судя по всему, какая-то служанка вынула ее из кармана, чтобы заплатить
за вход в балаган на представление, и маленькому воришке удалось запустить туда
руку в тот самый миг, когда она положила коробочку обратно.
VI. Еще один носовой платок, шелковый, из кармана у джентльмена.
VII. Еще платок.
VIII. Кукла на пружинах и ручное зеркальце, украденные на ярмарке с прилавка
торговца игрушками.
Принести домой такую добычу, полученную всего за один день, точнее, даже за один
вечер, для двух малолетних воришек, скажу вам честно, дело просто невероятное; с
этого дня Майор весьма высоко поднялся в глазах своих дружков.
Рано утром он пришел прямо ко мне, я спал неподалеку от него, и сказал: "Полковник
Джек, мне надо с тобой поговорить". - "Да, - сказал я, - а в чем дело"? - "Дело
серьезное, - сказал он, - здесь я не могу разговаривать". Мы вышли. Как только мы
очутились в узком проходе рядом со стекольным заводом, он и говорит: "Смотри!" -
протягивает мне ладонь, а на ней полная горсть монет.
Увидев их, я очень удивился, а он их спрятал, потом снова показал и говорит мне,
что часть денег моя, и дает шестипенсовик и мелкое серебро, всего на шиллинг. Мне
это было особенно приятно, так как, хотя я и родился дворянином и всегда помнил
об этом, все же ни разу в жизни не располагал я сразу целым шиллингом, который мог
бы назвать своим.
Я настойчиво расспрашивал, откуда у него такое богатство; оказалось, что его
доля составляет семь шиллингов шесть пенсов, не считая серебряного наперстка и шелкового
платка, что, право же, было для него целым состоянием, ибо у него, как и у меня,
в жизни не водилось даже шиллинга.
"Что ты с ними собираешься делать, Джек?" - спросил я. "Перво-наперво, - говорит
он, - пойду в Ветошный ряд и куплю себе пару башмаков и чулки". - "Дело, - говорю
я, - пожалуй, я тоже". И мы с ним отправились в Ветошный ряд и купили там каждый
по паре чулок за пять пенсов, не пять за пару, а пять за обе; и хороши же были чулочки,
куда лучше остальной нашей одежды, это уж точно.
