Одним словом, любой несчастный, угодивший в Ньюгетскую тюрьму, отчаявшееся, богом
забытое созданье, самый презренный и конченый человек получает здесь полную возможность
начать жизнь сначала; мало того, с полной гарантией выиграть, и притом самым честным
путем, и его прошлое, какое бы оно ни было, ни в коей мере не будет влиять на его
доброе имя. Бессчетное число людей спаслось вот так, поднявшись с самого дна, то
есть из камер Ньюгета.
Однако возвращусь к моей собственной истории. Итак, при поддержке моего доброго
покровителя я стал плантатором, а поскольку я не мог посвятить себя целиком моей
новой плантации, он без колебаний тут же передал в мое распоряжение моего верного
друга - негра Мухата. Он сказал, что этим он просто отдает должное той страстной
привязанности, какую это несчастное создание питает ко мне; так оно и было на самом
деле, учитывая, что однажды этот малый готов был пойти на виселицу вместо меня;
с тех пор и до конца дней своих он остался мне глубоко предан, и все, что он для
меня делал, он, несомненно, делал с охотой. Узнав, что станет теперь моим негром,
он совсем обезумел от радости, и все на плантации подумали, уж не свихнулся ли он
и, в самом деле, не потерял ли рассудок.
Кроме него, господин прислал мне еще двух невольников, мужчину и женщину, их,
однако, уже в счет моего долга, о котором говорилось выше. И Мухат, и эти двое тут
же принялись за работу, начав примерно с двух акров земли, не так уж густо заросших
лесом, да и то большую часть его повалили те два плотника, что ставили мне дом (или
временную постройку, как вернее было бы считать).
Эти два акра они обработали быстро и засадили табаком почти все, за исключением
небольшого участка, который нам пришлось пустить под огород, чтоб было чем прокормиться;
там посадили картофель, морковь, капусту, горох, бобы и прочее.
Щедрость моего господина, который помогал мне решительно во всем, оказалась для
меня великим спасением, ибо именно в этот мой первый год меня постиг ужасный удар:
как я уже рассказывал, с моего чека была снята и заверена по всей форме нотариальная
копия, которую я отослал в Лондон. Мой добрый друг - чиновник из таможни - выплатил
по ней деньги, а один купец, находившийся в Лондоне, по указанию моего милостивого
господина обратил их в разные товары, которые помогли бы мне здесь как можно быстрее
встать на ноги, но, к моему неописуемому горю, судно затонуло, это случилось уже
у самого мыса, то есть непосредственно при входе в бухту, и явилось для меня полной
неожиданностью; кое-что из груза удалось спасти, однако в непригодном виде, так
что в итоге уцелели только гвозди, разный скобяной товар да орудия для обработки
земли, и, хотя по стоимости они составляли большую часть груза, мои потери были
велики и непоправимы, и именно последнее было для меня особенно чувствительно.
Первое известие об этой потере меня как громом поразило, учитывая, что я был
в долгу у моего покровителя и господина, и выплатить долг я мог разве что в течение
нескольких лет, а так как он сам принес мне это печальное известие, он заметил и
мою растерянность, то есть сразу увидел, что я крайне смущен и ошарашен, к чему
у меня были все основания, ибо меня очень беспокоили мои долги. Но он постарался
поднять мой дух. "Ну, ну, не отчаивайся, - сказал он мне, - ты легко можешь покрыть
этот убыток". - "Нет, что вы, сэр, - отвечал я, - ведь это все, что у меня было,
и я теперь вовек не расплачусь с долгами". - "Насколько я знаю, - сказал он, - я
у тебя единственный кредитор, так что запомни, раз я пообещал однажды, что сделаю
из тебя человека, я не отступлюсь, несмотря на все твои несчастья".
На этот раз я выразил ему свою благодарность особенно торжественно и почтительно,
ибо, как никогда, понимал всю бедственность моего положения. И он сдержал обещание
и не отказывал мне ни в чем, даже в самой малости, а поскольку с затонувшего судна
удалось спасти всякого скобяного товара больше, чем мне самому требовалось, я поделился
с ним, а взамен получил от него белье, одежду и прочие необходимые вещи.
С этих пор дела мои явно пошли на поправку; в моем владении находился большой
участок возделанной, то есть освобожденной от леса, земли, я рассчитывал на большой
урожай табака и приобрел еще трех невольников и одного негра, таким образом, я имел
уже пятерых белых невольников и двух негров, словом, дела мои процветали.
В первый год я взял свое жалованье, так сказать ежегодное вознаграждение в тридцать
фунтов, поскольку остро в нем нуждался, однако на второй и на третий год я принял
решение ни под каким видом его не брать, а оставить у моего благодетеля, чтобы покончить
с долгами.
А сейчас, дорогой читатель, я позволю себе сделать небольшое отступление, чтобы
обратить твое внимание на то, что, несмотря на все убожество моего воспитания, теперь,
когда я, что называется, почувствовал себя законным членом общества и был близок
к обретению независимости, рассчитывая со временем достигнуть большего, - повторяю,
теперь я ко многому стал иначе относиться; прежде всего у меня возникла неодолимая
потребность быть справедливым и честным, и, оглядываясь на прежнюю свою жизнь, я
испытывал тайный ужас. Врожденное чувство, уж не знаю, как назвать его, которое
и прежде, в дни ранней юности, удерживало меня от низких поступков и неуклонно внушало
мне, когда я еще был ребенком, что мне уготовано занять положение благородного дворянина,
- это неуловимое чувство не покидало меня и поныне; и я постоянно вспоминал слова
старого мастера со стекольного завода, обращенные к благородному господину, когда
он упрекал того за сквернословие, что быть благородным - значит быть честным, что,
если человек не честен, значит он низко пал и потерял всякий стыд, а если это дворянин,
значит он потерял свое дворянское достоинство и стал хуже обыкновенного бродяги.
Эта искренняя потребность быть честным, нашедшая поддержку в обстоятельствах тогдашней
моей жизни, приносила мне тайное удовлетворение, какое трудно даже описать, вселяла
в меня радость несказанную, - значит, отныне я не просто человек, но честный человек;
мысль, что больше я не бродяга, вор и преступник, каким был с детства, приводила
меня в гораздо больший восторг, чем само освобождение из рабства и от жалкой участи
запроданного виргинского невольника, хотя тяготы жизни в неволе я вкусил сполна,
и в моей памяти они связывались с изнуряющим трудом, постоянными лишениями и страданиями.
Нет, совсем другое возмущало мою суть, заставляло кровь стынуть в жилах, переворачивало
во мне всю душу, воскрешая в сознании моем картину ада с его духами зла; при одной
мысли о прошлом меня охватывал ужас, все мне казалось ненавистным, вызывало дрожь
отвращения, оскорбляло меня, заставляло глубоко страдать.
Однако забегаю вперед, чтобы рассказать, как все переменилось и какое счастье
я испытал, получив возможность жить собственным трудом и освободившись от необходимости
быть негодяем, который добывает хлеб свой насущный с риском для жизни и разоряя
честных людей; такая жизнь доставляла мне не просто удовольствие и радость, но радость
особую, никогда прежде мною не испытанную. Ведь как горько быть вынужденным совершать
низкие поступки ради куска хлеба, без которого не проживешь, делать выбор между
виселицей или голодом, прикидывая, в чем меньше риску, и под угрозой нужды вечно
творить зло.
Не могу сказать, что я боялся божьего гнева или испытывал угрызения совести,
- просто, после долгих размышлений, а также научившись шире судить о вещах, да к
тому же питая отвращение к безнравственной жизни, какую я вел раньше, я почувствовал
тайное облегчение и даже некую радость, узнав о несчастье, случившемся с моим судном,
и, хотя это была большая потеря, я был только доволен, что имущество, приобретенное
нечестным путем, пропало и что я потерял то, что в свое время отнял у других, ибо
не считал это моим; мне бы ввек не знать покою, если бы оно смешалось с тем, что
я приобрел теперь честным трудом, с тем, что казалось ниспосланным свыше (так оно,
собственно, и было), дабы заложить основу моему благополучию, которое без этого
оказалось бы недолговечным.
И в то же время разум диктовал мне, что, быть может, это и есть фундамент моей
новой жизни, не само здание, а только фундамент, и что мне еще предстоит совершить
нечто большее, что только честность и добродетель приносят человеку истинное богатство
и величие, венчают славой и положением в свете, а посему я должен во всем рассчитывать
только на них и уповать на грядущее.
Чтобы найти подтверждение этим моим мыслям, отныне я пристрастился к чтению,
благо научился читать и писать еще в бытность мою в Шотландии; мне довелось познакомиться
с такими полезными сочинениями, как "История Рима" Тита Ливия, история Турции, история
Англии, составленная Спидом и другими, история войн с Нидерландами, история шведского
короля Густава Адольфа, а также в числе других и история испанских завоеваний в
Мексике; некоторые из этих книг я приобрел в доме одного плантатора, который незадолго
перед тем умер и вещи которого распродавались, иные просто брал читать.
Я полагал нынешнюю мою жизнь моей настоящей юностью, хотя мне было уже за тридцать,
ибо в юности я не успел ничему научиться, и, если бы не мои ежедневные обязанности,
которых было множество, я бы с удовольствием пошел в школу; и все же благосклонная
судьба распорядилась по-своему, подарив мне счастливый случай в лице одного смышленого
юноши, который был сослан сюда из Бристоля. Ведя, как он сам теперь признавал, рассеянный
образ жизни, он оказался в крайне затруднительном положении и стал грабителем на
большой дороге, за что, если бы его поймали, непременно бы повесили, однако попался
он вместе с шайкой мелких воришек и, избегнув таким образом худшей участи, был приговорен
к ссылке и каторжным работам, причем, по его собственным словам, он был доволен,
что еще легко отделался.
Он был человеком весьма ученым, и, заметив это, я однажды обратился к нему с
вопросом, не подскажет ли он мне методу, по которой я бы выучился латинскому языку.
Он отвечал мне с улыбкой, что обучил бы меня ему за три месяца, если бы я достал
ему книги, а можно и без книг, было б время. Я сказал, что ему больше пристала книга,
чем мотыга, и что, ежели он берется научить меня латыни, хотя бы только читать,
чтобы лучше понимать другие языки, я поставлю его на более легкую работу, если буду
уверен, что он заслужил благосклонность доброго господина. Короче говоря, я поступил
с ним точно так, как мой благодетель со мной, и получил от него запас знаний, куда
более ценных, чем стоимость одного раба, однако об этом еще впереди.
От всех этих мыслей мне веселей работалось. Поскольку теперь у меня имелось пять
невольников, дела на плантации медленно, но верно шли в гору, она понемногу разрасталась,
и на третий год я с помощью моего благодетеля купил еще двух негров, таким образом
у меня стало семеро невольников; возделанной земли хватало, чтобы прокормить их,
и потому плантацию можно было еще расширить, ибо на себя лично я не тратил ничего,
так как находился на содержании у моего бывшего большого господина (как мы все его
называли), а сверх того еще получал от него ежегодное жалованье в тридцать фунтов,
- таким образом доходы мои шли в рост.
Так продолжалось в течение двенадцати лет; плантация моя процветала при милостивой
поддержке моего господина, которого ныне я стал величать моим другом, у меня завязалась
переписка с одним человеком из Лондона, с которым я начал торговлю: отправлял к
нему морем табак и получал взамен европейские товары, какие нужны были для моей
плантации, причем табака мне хватало и на продажу.
Как раз в это время скончался мой друг и благодетель, и я долго оставался безутешен
по причине сей поистине тяжкой для меня утраты, - он был мне как отец родной, а
без него я почувствовал себя словно чужестранец, хотя уже хорошо знал и страну,
и свое дело, так как какое-то время почти самостоятельно вел все его хозяйство;
однако, потеряв своего советчика и главную свою опору, я почувствовал себя обездоленным:
отныне мне некому было довериться в разных моих делах. Но что случилось, то случилось,
теперь мне все же было легче выстоять одному, чем прежде: я владел огромной плантацией
и примерно семьюдесятью неграми и прочими невольниками. Одним словом, я стал поистине
богат, если учесть, что начинал я, как говорится, с нуля, то есть никакого капитала
у меня не было, зато с самого начала мне повезло, ибо я получил помощь и дружеское
участие, а лучшей поддержки и не придумаешь. Если бы мне пришлось начинать с пятьюстами
фунтов в кармане, но без помощи, совета и сочувствия такого человека, мне бы хуже
пришлось. Он обещал вывести меня в люди и сдержал свое обещание, однако, как мне
кажется, и я сумел частично, так сказать, отблагодарить его за это: ведь я наладил
все дела на его плантации и установил такие отношения с неграми, что за это и пятьсот
фунтов было бы уплатить не жалко; работы на плантации исполнялись исправно и согласно
его воле, все шло как нельзя более успешно, слуги и даже негры любили его, а о суровых
наказаниях и помину не было.
На моей собственной земле тоже царил порядок, я старался так влиять на разум
и чувства моих негров, что они служили мне вполне охотно, результатом чего были
их преданность и усердие, тогда как на соседних плантациях недели не проходило без
ужасных криков, воплей и стенаний несчастных невольников под пыткой или в страхе
перед оной, и тамошние негры в разговоре с моими мечтали лишь об одном: поскорее
умереть, чтобы вернуться на свою родину (они верили, что после смерти так и будет).
Когда среди невольников попадался мрачный тупица, да к тому же с дурным характером,
а это порою случалось, я спешил расстаться с ним и тут же продавал его, ибо не желал
держать никого, кто не умел быть благодарным за мягкое обращение; правда, совсем
безнадежные мне попадались редко, так как стоило поговорить с ними разумно и прямо,
как даже самые грубые из них делались уступчивей и покладистей; я не раз замечал
это, рано или поздно верх брало стремление к собственной выгоде; если же этого так
и не происходило, то мои люди, отличавшиеся совсем иными свойствами характера, сами
ополчались на своих же товарищей и соотечественников, и это, в числе прочего, тоже
вразумляло их; и вот что еще: всякий, кто в этом кровно заинтересован, может сам
легко убедиться, что достаточно одного - сговориться с тем, кто считается у них
вожаком, пробудить в нем благодарность, и тогда не успеете вы оглянуться, как остальные
под его влиянием станут вести себя так же, как он.
Итак, я стал плантатором и студентом; мой педагог, о котором уже шла речь, по
своему рвению и усердию оказался человеком просто-таки выдающимся: он занимался
со мною с истинным увлечением и проявил редкий учительский талант; уже позднее на
ряде случаев мне пришлось убедиться, что не всякий хороший ученый способен быть
учителем, ибо искусство преподавания не имеет ничего общего со знанием изучаемого
предмета.
