К счастью для себя, французы проскочили мимо порта, к которому сначала стремились,
и, направляясь к заливу Ферт-оф-Форт, или, как его называют, Эдинбургскому заливу,
пристали к берегу у места под названием Монтроз, где не собирались швартоваться,
а оттуда вынуждены были вернуться к заливу Ферт-оф-Форт, подошли к входу в него
и стали на якорь в ожидании прилива. Однако эта задержка дала возможность англичанам
под командованием сэра Джорджа Бинга подойти к Ферт-оф-Форту, стать, подобно нам,
на якорь и ждать подъема воды, чтобы войти в залив.
Если бы мы не проскочили, как я уже говорил, мимо порта, вся наша эскадра могла
бы быть уничтожена в течение двух дней, и единственное, что мы успели бы сделать,
это войти на малых фрегатах в гавань Лита и сбросить там войска и снаряжение, но
нам пришлось бы поджечь свои военные суда, так как английская эскадра находилась
от нас на расстоянии, для преодоления которого требовалось не больше суток.
Эти неожиданные обстоятельства заставили французского адмирала вывести суда из
северной части залива, где они стояли. Летя на всех парусах к северу, мы опередили
английский флот и ускользнули от него, потеряв лишь один корабль, который не сумел
уйти, так как находился позади всех. Когда мы убедились, а это произошло лишь на
третью ночь, что английские суда больше не преследуют нас, мы изменили курс и, потеряв
их из виду, направились к побережью Норвегии; двигаясь этим курсом до самого Балтийского
моря, мы бросили в нем якорь и выслали два разведывательных судна, чтобы изучить
обстановку и убедиться в том, что в море не видно ничего подозрительного. Удостоверившись,
что противник нас больше не преследует, мы поплыли назад, убавив паруса, и в целости
и сохранности вернулись в Дюнкерк. Я был несказанно счастлив, когда ступил на берег,
ибо во время нашего спасительного бегства я испытывал невообразимый ужас, ощущая
уже как бы петлю на шее, ведь если бы меня схватили, то, несомненно, повесили бы.
Но опасность миновала, я получил увольнение из армии, и, заручившись разрешением
Кавалера, помчался в Париж. Неожиданность моего появления дома позволила мне, к
несчастью, сделать открытие относительно моей жены, которое меня отнюдь не порадовало.
Я обнаружил, что ее милость водила компанию, неподходящую, как я имел основания
считать, для порядочной женщины; и так как я на собственном опыте испытал, каков
ее нрав, меня охватили ревность и тревога. Должен признаться, что все это задело
меня весьма глубоко, ибо во мне воскресло непреодолимое влечение к ней, а манеры
ее стали весьма привлекательны, особенно после того, как я привез ее во Францию.
При свойственном ей легкомыслии она не могла вести себя иначе, да еще находясь в
таком средоточии любовных утех, как Париж.
Обидно было и то, что мне выпало на долю быть рогоносцем как на чужбине, так
и дома, и я приходил порою из-за этого в такую ярость, что терял самообладание при
одной мысли о своей судьбе. Целыми днями, а иногда и ночами я размышлял, как отомстить
ей и особенно как добраться до того негодяя, который обесчестил и одурачил меня.
Мысленно я сотни раз совершал убийство, а Сатана, который, несомненно, склоняет
нас ко злу, а возможно, является главным возбудителем злого начала в душе человеческой,
непрерывно искушал меня мыслями об убийстве моей жены.
Он довел этот страшный замысел до конца, разжигая во мне жестокие стремления,
- всякий раз как слово "рогоносец" всплывало у меня в мозгу, я приходил в бешенство,
так что я перестал сомневаться, убивать ее или нет, и сосредоточил свое внимание
на том, как совершить убийство и затем избежать кары.
Все это время я не располагал убедительными доказательствами ее вины и потому
не упрекал ее ни в чем и не давал ей почувствовать своих подозрений; правда, по
изменившемуся отношению к ней она могла бы понять, что меня что-то тревожит, но
она ничего не заметила, встретила меня очень ласково и как будто обрадовалась моему
приезду. Я обнаружил также, что за время моего отсутствия она не тратила денег зря,
но ревность, как говорят умные люди, ослепляет, лишает человека разума, и мое расстроенное
воображение воспринимало ее бережливость как доказательство того, что она была у
кого-то на содержании и ей незачем было тратить мои деньги.
Должен признаться, что, хотя за ней не было никакой вины, она оказалась в трудном
положении, потому что во мне так укоренилась мысль о ее бесчестности, что, если
бы она проявила щедрость, я объяснил бы это тем, что она тратила деньги на своих
поклонников, а поскольку она оказалась бережливой, я полагал, что она была у них
на содержании. В общем, вынужден повторить, что воображение мое было расстроено,
я считал себя опозоренным и ни на минуту не мог избавиться от этой мысли.
Хотя окончательного разрыва тогда не произошло, я был так одержим уверенностью
в ее вине, что не нуждался ни в каких доказательствах и относился с подозрением
ко всем, кто посещал ее или с кем она разговаривала. С нами в доме жил гвардейский
офицер, человек весьма порядочный и знатный; однажды, когда я находился в маленькой
гостиной, примыкавшей к комнате, где сидела в это время моя жена, туда вошел этот
господин, что ни в коей мере не нарушало приличий, поскольку он был нашим соседом.
Он сел и начал беседовать с моей женой, не ведая, что я нахожусь рядом. Дверь между
комнатами была открыта, я слышал каждое слово и мог удостовериться, что ничего,
кроме светского разговора, там не происходило. Они обменивались случайными новостями,
болтали о некоей юной даме, девятнадцатилетней дочери одного горожанина, которая
неделей раньше вышла замуж за адвоката парижского суда, богача шестидесяти трех
лет, о богатой вдове, живущей в Париже, которая вышла замуж за камердинера своего
покойного мужа, и о других мелочах, которые, как я теперь сознаю, нисколько не порочили
моей жены.
Однако меня охватили ревность и гнев. То мне казалось, что он допускает вольности
в обращении с моей женой, то, что она ведет себя слишком бесцеремонно, и я уже был
готов ворваться к ним в комнату и осыпать их оскорблениями, но сдержался. Потом
он стал со смехом рассказывать ей какую-то историю о девице, которая, как я понял,
отдалась старику, но и в этом разговоре не было ничего непристойного. Я же, сгорая
от бешенства, не мог больше выносить этого, вскочил и бросился в соседнюю комнату.
Прервав жену на полуслове, я выпалил: "Итак, сударыня, вы считаете, что он слишком
стар для нее?" И, бросив на офицера взгляд, который, как мне представляется, придал
моему лицу сходство с бычьей мордой на вывеске трактира "Бык и глотка" в Олдергейте,
я выскочил на улицу.
Маркиз (таков был титул этого офицера) уразумел, что я имею в виду, и, как человек
благородный и храбрый, немедленно последовал за мной. Услышав на улице его покашливание,
которым он старался обратить на себя мое внимание, я остановился, и он подошел ко
мне. "Сударь, - сказал он, - у нас во Франции, к сожалению, существуют очень суровые
законы, по которым попытка затеять дуэль влечет за собой крайне строгое наказание.
Но будь что будет, а вы должны немедленно дать мне объяснение касательно вашего
поступка".
Я несколько успокоился за это время, обдумал свое поведение и почувствовал, что
был неправ. Поэтому я сказал ему с полной искренностью: "Сударь, вы человек благородный,
я знаю вас очень хорошо и питаю к вам глубокое уважение. Я был немного обеспокоен
поведением моей жены, да и вы в подобном случае разве не испытывали бы то же самое?"
"Меня огорчает, что между вами и вашей супругой возникла рознь, - сказал он,
- но при чем тут я? Разве вы можете обвинить меня в том, что я допустил хоть что-либо
неподобающее, разговаривая с ней о том-то и о том-то?" Здесь он напомнил содержание
их беседы. "И поскольку я знал, что вы находитесь в соседней комнате, куда дверь
была открыта, и слышите каждое слово, я был уверен, что столь невинную беседу нельзя
истолковать превратно".
"Я бы не видел в этом разговоре ничего дурного, - сказал я, - если бы не полагал,
что он может привести в дальнейшем к излишней фамильярности между вами, чего я,
как человек благородный, допустить не могу. Однако, сударь, - добавил я, - я обратился
к моей жене, а вас же лишь приветствовал, приподняв шляпу".
"Да, - сказал он, - и бросили при этом на меня взгляд, полный дьявольской ярости.
Разве такой взгляд не говорит сам за себя?"
"Ничего не могу сказать по этому поводу, - ответил я, - так как сам себя не вижу.
Но моя, как вы выразились, ярость относилась к моей жене, а не к вам".
"Но послушайте, сударь, - воскликнул он, распаляясь, по мере того, как я успокаивался,
- ваш гнев был вызван беседой вашей супруги именно со мной, следовательно, это касается
также и меня, и я должен выразить свое негодование".
"Не думаю, сударь, - заявил я, - что поссорился бы с вами, даже если бы застал
вас у моей жены в постели. Раз она пустила вас к себе в постель, то она и есть преступница,
а к вам у меня претензий нет. Ведь не могли бы вы оказаться у нее в постели, если
бы она того не пожелала. А раз она захотела стать доступной женщиной, то ее и следует
наказать. С вами же мне ссориться нечего, если удастся, я пересплю с вашей женой,
и тогда мы будем квиты".
Все это я проговорил весьма добродушно, желая утихомирить его, однако мой тон
на него не подействовал - он требовал от меня, как он выражался, сатисфакции, а
я объяснял ему, что их суд ко мне, иностранцу, едва ли проявит сострадание и что
мне не следует сражаться с человеком за то, что он встречался с моей женой, так
как я сам виноват, что связался со скверной женщиной. Я пытался доказать ему, сколь
неблагоразумно, чтобы я, потерпевший, подвергнулся такой же опасности, что и мужчина,
который опозорил меня, заняв мое место в супружеской постели.
Но на этого человека ничего не действовало - я нанес ему оскорбление, смыть которое
можно было, по его мнению, только кровью. Итак, мы договорились отправиться вместе
в город Лилль во Фландрии. К тому времени я уже достаточно поднаторел в военном
деле, чтобы смело смотреть врагу в лицо. Гнев против жены пробудил во мне бесстрашие,
да еще маркиз обронил несколько слов, которые совершенно разъярили меня и довели
до крайности, ибо, говоря о моем недоверии к жене, он заявил, что, не располагая
твердыми доказательствами, я не должен подвергать свою жену подозрениям; я же ответил
ему, что если бы я уже имел такие доказательства, то подозрения были бы излишни.
Тогда он заметил, что, если бы ему выпало счастье пользоваться ее благосклонностью,
он бы уж постарался, чтобы у меня подозрений не возникало. Я ответил ему с той резкостью,
какой он добивался, а он на это заявил по-французски: "Nous verrons au Lisle"*,
что означает: "Продолжим этот разговор в Лилле".
______________
* Дословно: "Поглядим в Лилле" (франц.).
Я выразил мнение, что для нас обоих нет смысла ехать так далеко, чтобы разрешить
этот конфликт, и что с таким человеком, как он, мы можем сразиться тут же на месте,
а тот из нас, кому выпадет счастье стать победителем, сможет бежать в Лилль после
дуэли с тем же успехом, что и до нее.
Так мы шли, обмениваясь резкостями, но не нарушая при этом правил приличия, пока
не добрались до предместий Парижа, откуда начинается дорога на Шарантон. Когда вся
дорога открылась перед нами, я указал ему на деревья, росшие вдоль ограды сада,
принадлежавшего господину ***, и сказал, что это весьма подходящее для нас место.
Мы направились туда и немедленно принялись за дело. После нескольких финтов он сделал
меткий выпад, разрезав мне наискосок руку, но в то же мгновение острие моей шпаги
вонзилось ему в грудь, и он, проронив лишь несколько слов, упал. Маркиз, решив,
что он умирает, признался, что виноват передо мною и не должен был драться на дуэли.
Он просил меня немедленно скрыться, но я отправился обратно в город, так как считал,
что нас никто не видел. К вечеру, примерно через шесть часов после дуэли, двое прибывших
друг за другом посланцев сообщили, что маркиз смертельно ранен и отправлен в какой-то
дом в Шарантоне. Известие о том, что он жив, конечно, немного обеспокоило меня,
так как, полагая, что я скрылся, он мог сознаться и назвать меня. Однако, убедившись
в том, что мне пока ничего не грозит, я пошел к себе в спальню и вынул из шкатулки
все лежавшие в ней деньги, которых, как мне представлялось, было достаточно для
предстоящих расходов. Так как я располагал акцептованным векселем на две тысячи
ливров, я спокойно направился к знакомому негоцианту и получил в счет моего векселя
пятьдесят пистолей, сообщив ему, что еду по делам в Англию и обращусь к нему за
остальной суммой, когда она окажется в его распоряжении.
Устроив таким образом свои дела, я достал лошадь для моего слуги, - у меня самого
был очень хороший конь, - и вновь вернулся домой, где узнал, что маркиз еще жив.
Все это время моя жена так умело скрывала свою тревогу о судьбе маркиза, что у меня
не было оснований выразить свое недовольство ею. Однако она вскоре, очевидно, заметила
в моем поведении признаки гнева и возмущения и, увидев, что я готовлюсь к отъезду,
спросила: "Вы уезжаете?" - "Да, сударыня, - ответил я, - и даю вам возможность оплакивать
вашего друга, маркиза". При этих словах она вздрогнула и проявила все признаки страшного
испуга. Бесконечно крестясь и взывая к деве Марии и к святым своей родины, она наконец
воскликнула: "Возможно ли? Неужели маркиза убили вы? Тогда мы оба погибли!"
"Вам, сударыня, смерть маркиза, надеюсь, принесет большее горе, чем мне - разрыв
с вами. С меня достаточно того, что маркиз честно признал вашу вину; между нами
все кончено". Она бросилась ко мне, крича, что поедет со мной, уверяя меня в своей
невиновности, но приводя такие доказательства, которые не могли убедить меня. Я
в бешенстве оттолкнул ее, воскликнув: "Allez, infame!"*, то есть "Прочь, бесстыжая,
не заставляйте меня сделать то, что мне повелевает долг, если я останусь с вами,
- отправить вас к вашему милому другу, маркизу". Я отшвырнул ее с такой силой, что
она упала навзничь, издав при этом душераздирающий вопль, и не зря, так как ушиблась
она очень сильно.
______________
* "Прочь, бесстыжая!" (франц.)
Я пожалел, конечно, что так толкнул ее, но следует учесть, что я был в состоянии
крайней ярости, беспредельного гнева и безумия, - как говорится, вне себя. Все же
я помог ей подняться, уложил ее в постель и позвал служанку, приказав ей позаботиться
о своей госпоже. Затем я вышел из дому, сел на лошадь и отправился в путь, но не
в сторону Кале, Дюнкерка или Фландрии, так как можно было догадаться, что я ускользну
именно туда, - и действительно в тот же вечер за мной была послана погоня как раз
в том направлении, - а поехал в сторону Лотарингии, скакал всю ночь, на следующий
день переехал Марну и к вечеру оказался в Шалоне, а на третий день в целости и сохранности
прибыл во владения герцога Лотарингского, где остался на один день, чтобы обдумать,
куда двинуться дальше, ибо для меня было одинаково опасно как оставаться в пределах
владений французского короля, так и быть захваченным в качестве подданного Франции
ее союзниками. К счастью, в Бар-ле-Дюке я получил добрый совет от священника, который,
хотя я не раскрыл ему подробностей моего положения, понял, в чем дело, и сказал,
что многие джентльмены в подобных случаях отправляются по дороге, которую он хочет
мне предложить. Этот добросердечный padre* достал для меня документ, удостоверяющий,
что я поставщик аббатства ***, и пропуск для проезда в Цвейбрюккен - город, принадлежавший
шведскому королю. Располагая такими полномочиями и рекомендательным письмом священника
к его тамошнему коллеге, я получил в Цвейбрюккене от имени короля Швеции пропуск
в Кельн, откуда, находясь уже в полной безопасности, отправился в Нидерланды, где
без всякого труда прибыл в Гаагу. Затем весьма секретно, сменив несколько фамилий,
я добрался до Англии. Так я избавился от своей итальянской жены, вернее было бы
сказать шлюхи, ибо раз я сам совратил ее, то что же ей оставалось, как не распутничать?
