Ее отца я часто посылал по делам в Ливерпуль, а иногда и в Уайтхейвен, потому
что, обосновавшись, и, как я думал, окончательно, на севере Англии, я распорядился,
чтобы часть моего имущества при первой возможности переправили морем в один из двух
городов, куда плыть экипажу капера было гораздо безопаснее - ведь война все еще
продолжалась, - чем через Ла-Манш в Лондон.
В конце концов я вообразил, что эта девушка вполне мне подходит, а заметив, как
хороша она с детьми и как горячо они ее любят, я решил жениться на ней, льстя себя
надеждой, что если две благородные дамы и простая горожанка, на которых я был женат,
оказались шлюхами, то в невинной крестьянской девушке я наконец обрету свой идеал.
Я долго рассуждал сам с собой, и ведь и раньше я вступал в брак только по зрелому
размышлению, исключением была лишь вторая женитьба, но на сей раз я принял решение
после четырех месяцев серьезных раздумий, и именно эта осмотрительность испортила
все дело. Итак, приняв решение, я в один прекрасный день пригласил проходившую мимо
моей двери мисс Маргарет к себе в гостиную и сказал, что хочу с ней поговорить.
Она охотно вошла, но, когда я предложил ей сесть, вспыхнула, потому что я указал
ей на стул рядом с собой.
Я не разводил особых церемоний, а просто сказал ей, что давно заметил, как добра
и нежна она к моим детям и как все они любят ее, и что я намерен, если мы с ней
придем к согласию, сделать ее их матерью, при условии, что она ни с кем не помолвлена.
Девушка сидела молча, не говоря ни слова, пока я не сказал: "Если она ни с кем не
помолвлена", - а я, не обращая на это внимания, продолжал: "Послушай, Могги (такое
имя принято в деревне), если ты кому-нибудь уже дала обещание, то скажи мне". Дело
в том, что, как всем было известно, некий молодой человек, порочный сын одного доброго
священника, два или три года увивался вокруг нее, добивался ее любви, но, по-видимому,
никак не мог ее уломать.
Она знала, что для меня это не секрет, и поэтому, придя в себя от потрясения,
сказала, что мистер *** не раз домогался ее благосклонности, но она в течение нескольких
лет отказывала ему и никогда ничего не обещала, так как отец всегда предупреждал
ее, что это очень скверный парень, который погубит ее, если она с ним свяжется.
"Ну, Могги, - говорю я ей тогда, - что же ты мне ответишь, согласна ты стать
моей женой?" Она вспыхнула, потупилась и долго молчала, когда же я стал настойчиво
требовать ответа, она подняла глаза и сказала, что я, наверно, просто шучу. Я же
старался переубедить ее, говоря, что у меня такого и в мыслях нет, что я считаю
ее благоразумной, честной и скромной девушкой, которую, как я уже говорил, крепко
любят мои дети. Я заверил ее, что и не думаю шутить и, если она согласна, даю честное
слово, что женюсь на ней завтра утром. Она опять взглянула на меня, слегка улыбнулась
и сказала, что не может так быстро дать ответ и просит времени, чтобы подумать и
посоветоваться с отцом.
Я ответил, что ей вовсе не нужно много времени для раздумий, но, впрочем, до
завтрашнего утра, а это достаточно долго, пусть думает. Между тем я уже успел дважды
или трижды поцеловать Могги, а она стала вести себя более непринужденно, и когда
я вновь потребовал, чтобы она завтра утром вышла за меня замуж, она рассмеялась
и заявила, что венчаться в старом платье - плохая примета.
Но я тотчас же заставил ее замолчать, сказав, что ей не придется венчаться в
старом платье, потому что я дам ей новое. "Ну, это, наверное, потом", - заметила
Могги и опять засмеялась. "Нет, сейчас, сию минуту, - воскликнул я, - пойдем со
мною, Могги". Я провел ее наверх в комнату жены и показал ей новый халат, который
покойная жена успела надеть не больше двух-трех раз, и несколько других красивых
туалетов.
"Глянь-ка, Могги, - проговорил я, - вот тебе наряды к свадьбе. Дай мне руку,
раз ты уже решила завтра выйти за меня. Что же до твоего отца, то ты ведь знаешь,
что он уехал по моему поручению в Ливерпуль, и я ручаюсь, что по возвращении домой
ему будет только приятно назвать хозяина своим зятем, а приданого я от него не требую.
Поэтому дай мне руку", - повторил я весело и опять поцеловал ее, и она тоже с радостью
протянула мне руку, чем, смею вас уверить, я был очень доволен.
Неподалеку от нас жил пожилой господин, который считался врачом, но на самом
деле был католическим священником, коих много в этой части Англии. Вечером я послал
к нему с просьбой зайти ко мне. Он знал, что я догадываюсь о его истинной профессии
и что я долго жил в папистских странах; короче говоря, он считал меня католиком,
каковым я и был, живя за границей. Когда он пришел, я сообщил ему, зачем его вызвал,
и добавил, что хочу венчаться на следующее утро. Он с готовностью ответил, что обвенчает
нас у себя дома, если мы с Могги придем к нему вечером, когда легче, чем утром,
сохранить все в тайне. Я вновь позвал Могги и объяснил ей, что поскольку мы с ней
все решили, то нет никакой разницы, поженимся ли мы завтра утром или сегодня вечером,
при этом я сослался на слова священника. Могги вновь вспыхнула и заявила, что должна
сначала побывать дома и что до вечера она не успеет подготовиться. "Послушай, Могги,
- воскликнул я, - ты уже теперь моя жена, и девицей ты отсюда не уйдешь. Я ведь
знаю, чего ты добиваешься - ты хочешь пойти домой, чтобы сменить белье. Ну-ка, пойдем
со мной наверх еще раз". И я потащил ее к комоду, где лежали новые, ненадеванные,
а также и ношеные сорочки моей покойной жены. "Вот тебе чистая рубашка, Могги, -
молвил я, - а завтра получишь все остальное". Проделав все это, я сказал: "А теперь,
Могги, оденься и постучи, когда будешь готова". Я запер комнату и спустился вниз.
Могги не постучала, а просто через некоторое время вошла ко мне в комнату (по-видимому,
ей удалось отодвинуть засов) вся разнаряженная, потому что надела и другие вещи,
которые я предложил ей взять. Все пришлось ей впору, как на нее сшито.
"Ну, Могги, - говорю я, - ты убедилась наконец, что тебе не придется выходить
замуж в старом платье", - и с этими словами я обнял и поцеловал ее, ощутив неведомую
мне до той поры радость. Как только стемнело, Могги, как мы условились с доктором,
первой выскользнула из дому и прибежала к домоправительнице старого джентльмена,
а я пришел туда примерно через полчаса; там, в кабинете доктора, вернее, в его молельне,
или часовне - маленькой комнатке, отгороженной от кабинета, - он обвенчал нас, а
потом мы остались у него и вместе поужинали.
Посидев там еще немного, я сначала пошел домой один, чтобы отправить детей в
постель и отпустить прислугу, а потом пришла Могги, и мы спали эту ночь вместе.
На следующее утро я объявил всей семье, что Могги стала моей женой; это известие
привело всех троих детей в невообразимый восторг. Так я в четвертый раз стал женатым
человеком, и, честно говоря, с этой скромной деревенской женщиной я испытал больше
счастья, чем с любой из моих прежних жен. Хотя и не очень молодая, ей было около
тридцати трех, она в первый же год родила мне сына. Ее нельзя было назвать красавицей,
но она была очень миловидна и хорошо сложена, обладала веселым нравом и отлично
вела хозяйство, любила моих детей от третьей жены и, когда появились свои, обходилась
с ними по-прежнему ласково, - короче говоря, она была примерной женой, но брак наш
длился всего четыре года, так как она, будучи беременной, упала, ушиблась и умерла.
Ее смерть явилась для меня поистине тяжелой утратой.
Так уж мне везло с женами, что и на этот раз, несмотря на все признаки робости
и застенчивости, выказанные Могги поначалу, впоследствии выяснилось, что в молодости,
десять лет тому назад, она согрешила и родила ребенка от хозяина известного в этих
краях большого поместья, который обещал на ней жениться, а потом бросил ее. Но так
как это случилось задолго до моего приезда сюда, а ребенок умер и был забыт, жители
округи отнеслись к ней и ко мне столь благожелательно, что, проведав о нашей женитьбе,
не проронили об этом ни слова, так что я ничего не слыхал и не подозревал и узнал
обо всем только после ее смерти, когда это уже не могло изменить моего к ней отношения,
тем более что она была мне верной, добродетельной и покорной женой. Еще при ее жизни
на меня обрушилось тяжелое горе - черная оспа, страшная болезнь, поразившая эту
деревню, ворвалась и в мою семью и унесла троих детей и служанку, так что в живых
остались только сын от покойной жены и дочь от Могги.
В разгар этих событий в Англию вторглись шотландцы, и произошла битва под Престоном.
Тут мне надлежит с благодарностью вспомнить Могги, потому что я рвался в бой, был
готов вскочить на коня и, взяв оружие, умчаться прочь и присоединиться к сторонникам
лорда Дервентуотера, но Могги так заклинала меня остаться, так донимала меня мольбами
и слезами, что я сдался и не двинулся с места, за что должен быть ей признателен.
Я был поистине несчастным отцом, ибо смерть моих детей глубоко ранила меня, но
еще больше страдания причинила мне гибель жены, и слухи о ее давних прегрешениях
нисколько не притупили моей скорби и не заглушили добрых воспоминаний о ней, потому
что все это случилось задолго до нашего знакомства и при ее жизни оставалось мне
неизвестным.
Я был безутешен и вскоре понял, что Провидение предопределило, чтобы я удалился
в Виргинию - тот, можно сказать, единственный край, где я бывал счастлив и в какой-то
мере преуспевал и где, благодаря тому, что мои дела находились в надежных руках,
плантации так разрослись, что в иные годы я получал доход в восемьсот фунтов, а
однажды даже целую тысячу. Поэтому я решил вновь покинуть родину. Сына я решил взять
с собой, а дочь от Могги поручил заботам ее деда, которого назначил моим главным
доверенным лицом. Я оставил ему значительные средства на содержание ребенка и свое
завещание, в соответствии с которым, если я умру раньше, чем смогу обеспечить дочь
иным образом, мой сын должен будет выплатить ей две тысячи фунтов из доходов от
моих владений в Виргинии, а если он умрет неженатым, к ней перейдет все мое имущество.
Мы сели на корабль в Ливерпуле в... году и доплыли до Виргинии благополучно,
если не считать столкновения с пиратами на 48o северной широты, которые ограбили
нас, похитив все, что попалось им под руку, то есть провизию, снаряжение, ружья
и деньги. Следует признать, однако, что пираты, хоть и были отъявленными негодяями,
людей не тронули; что же касается потерь, то они оказались незначительными, так
как груз, который мы везли, состоял главным образом из мануфактурных товаров и не
представлял для них особого интереса, а чтобы добраться до него, им пришлось бы
обыскать весь корабль, что, по их мнению, не стоило делать.
В Виргинии все мои дела оказались в полном порядке, плантации чрезвычайно разрослись,
а мой управляющий, который первым пробудил во мне тягу к путешествиям и сделал меня
обладателем всех сколько-нибудь значимых познаний, не мог прийти в себя от радости,
увидев меня после двадцати четырех лет моих странствий.
Верным слугам в назидание хочу упомянуть здесь, что он представил, как мне кажется,
совершенно точный отчет о всех делах на плантациях со сведенным за каждый год балансом,
причем доходы за вычетом почтовых сборов ежегодно полностью переводились на мой
счет в Лондоне.
Я имел все основания быть весьма довольным тем, как успешно он управлял моими
делами, при этом он не забывал и о своих. За это время он привел в отличное состояние
собственную обширную плантацию, которой он обзавелся в силу закона этой страны о
владении землей и с моего одобрения. Вас не удивит, что, получив столь приятный
и радостный отчет, я ощутил желание осмотреть плантации и увидеть своими глазами
подвластных мне невольников, которых было в обеих моих усадьбах и на плантациях
более трехсот. Мой наставник обычно покупал изгнанников, доставляемых сюда на кораблях
из Англии, и как-то раз я с ужасом заметил в толпе этих людей двух или трех участников
Престонской битвы, которым публичную казнь, грозившую всем военнопленным, заменили
рабством, что для дворянина хуже смерти.
Я не буду здесь останавливаться на том, что я сделал или сказал, увидев их, так
как впоследствии, когда речь пойдет о прибытии остальных их собратьев и об обстоятельствах,
имеющих ко мне более близкое касательство, я расскажу об этом подробнее.
Однажды произошел случай, который ошеломил и до крайности потряс меня; как я
уже говорил, часто наведываясь на плантации, я пристально вглядывался в лица невольников.
Как-то раз я забрел на участок, где работали только женщины. Увидев этих несчастных,
я задумался о суетности жизни человеческой; возможно, думал я, они раньше жили весело
и легко, а потом вереница бедствий привела их сюда, и, несомненно, история жизни,
рассказанная иной из них, была бы не менее трогательной и поучительной, чем проповедь
священника.
Предаваясь таким мыслям и поглядывая на работающих, я вдруг услышал какой-то
шум. Раздались громкие крики о помощи, и тут оказалось, что одна из женщин потеряла
сознание; все кругом говорили, что, если ей не окажут помощи, она умрет. При мне
ничего не было, кроме бутылочки рому, которую всегда носят с собой плантаторы, чтобы
дать глотнуть невольнику, заслуживающему поощрения. Я повернул коня и подъехал к
месту происшествия, а так как страдалица лежала на земле и ее окружили остальные
женщины, мне не было ее видно, и я отдал им бутылку, а они натерли ей ромом виски,
хлопоча и суетясь, привели ее в чувство, попытались дать ей глотнуть из бутылки,
но она не могла пить, и ей было так худо, что ее унесли в инфермерию, как называют
в итальянских монастырях лазареты, куда помещают больных монахов и монахинь. Однако
здесь, в Виргинии, подобным заведениям, как мне кажется, больше подходит название
камеры смертников, потому что они приспособлены не для того, чтобы лечить людей,
а чтобы отправлять их на тот свет.
Так как больная не стала пить, одна из невольниц хотела вернуть мне бутылку,
но я предложил им распить ее, что чуть не вызвало драки, потому что рому на всех
не хватило.
Я тотчас же поехал домой; памятуя тяжкие условия, в которые попадали несчастные
рабы во время болезни, я спросил у управляющего, так ли обстоят дела и сейчас. Он
ответил, что у меня на плантациях положение лучше, чем где бы то ни было в стране,
но заметил, что и здесь лазарет - это весьма унылая обитель, добавив, что немедленно
пойдет туда и проверит все сам.
Вернулся он через час и рассказал мне, что женщине очень худо, что она, испуганная
своим состоянием, хочет покаяться в каких-то прошлых грехах и спрашивает его, нет
ли здесь священника, чтобы утешить несчастную умирающую невольницу. Он же напомнил
ей, что священника можно найти только в ***, и пообещал послать за ним, если она
доживет до утра. Он сообщил мне также, что перевел ее в комнату, где раньше жил
главный надзиратель, дал ей простыни и все, по его мнению, необходимое и приказал
одной из рабынь присматривать и ухаживать за ней.
