"Ну, что ж, - сказал я, - ты хорошо поступил, ибо я не могу примириться с тем,
чтобы несчастные создания, больные и нуждающиеся в помощи, погибали здесь".
"Кроме того, - сказал я, - некоторые из этих страдалиц, которых ныне называют
каторжными, может быть, получили благородное воспитание". - "А ведь правда, сэр,
- заметил он, - я всегда утверждал, что в ней есть что-то благородное. Это видно
было по ее манерам, да и другие женщины, я сам слышал, рассказывали, что она прежде
жила в роскоши, имела в своем распоряжении тысячу пятьсот фунтов и в свое время
была очень красива, и правда, руки у нее нежные, как у знатной дамы, хотя и огрубели
от солнца и ветра. Она, видимо, совсем не приучена к такому тяжелому труду, каким
ей приходится здесь заниматься, и уже говорила своим товаркам, что эта работа убьет
ее".
"Да, - ответил я, - так, наверно, и обстоит дело, и в этом причина ее болезни.
Скажи, - добавил я, - а нет ли у тебя для нее какой-нибудь работы полегче, которую
она могла бы выполнять в помещении, не страдая от жары и холода?" Он подтвердил,
что такая работа есть, - он может поставить ее экономкой, потому что женщина, исполнявшая
эту работу, отбыла свой срок наказания, вышла замуж и завела свою плантацию. "Ну,
что ж, - промолвил я, - пусть займется этим, если выздоровеет, а сейчас сходи к
ней, - распорядился я, - и сообщи эту новость; может быть, столь радостное известие
поможет ей встать на ноги".
Он так и поступил, и это утешение, хороший уход и вкусная горячая пища сделали
свое дело - бедняжка поправилась и вскоре начала выходить, ибо истинной причиной
болезни было то, что, при ее деликатном воспитании, она не могла сносить тяжкий
труд, скверное жилье и дурную пищу.
Став экономкой, она совершенно преобразилась и привела все хозяйство в такое
отличное состояние, так ловко распоряжалась запасами провизии, что мой управляющий
был от нее в восторге и не уставал повторять, что она прекрасная хозяйка. "Ручаюсь,
- говорил он, - что она благородного происхождения и была в свое время светской
дамой". Словом, он говорил о ней столько хорошего, что у меня появилось желание
увидеть ее воочию, и в один прекрасный день, под предлогом необходимости наведаться
в так называемую контору и побывать в комнатах, всегда готовых к приезду хозяина
плантаций, отправился туда. Ей удалось заметить меня раньше, чем я увидел ее, и
она тотчас же узнала меня, я же, хоть сто раз смотри, ни за что бы ее не признал.
Она, видно, пришла в крайнее смятение и замешательство, поняв, кто я такой, и когда
управляющий по моему приказанию пошел за ней, он застал ее рыдающей; сквозь слезы
она молила о прощении, уверяя его, что дрожит от страха и умрет, если приблизится
ко мне.
Ни о чем не догадываясь и полагая, что бедняжка просто боится меня, - ведь хозяева
плантаций в Виргинии - истинные чудовища, - я велел передать ей, чтобы она не страшилась
встречи со мной, ибо я вовсе не намереваюсь обижать или распекать ее, а хочу сделать
некоторые распоряжения. Мой управляющий, решив, что успокоил ее, хотя ее волнение
объяснялось совсем иными причинами, привел ее ко мне. Переступив порог комнаты,
она стала утирать глаза платком, как бы осушая следы слез, а я произнес веселым
голосом: "Сударыня, не тревожьтесь, что я послал за вами, до меня дошли отрадные
вести об усердии вашем, и я пригласил вас, чтобы сообщить, что я весьма этим доволен,
и если представится возможность помочь вам, я, вероятно, даже постараюсь вызволить
вас из нищеты".
Она низко присела, ничего не отвечая, а потом набралась смелости и отвела руку
от лица, желая, как мне думается, чтобы я, всмотревшись, узнал ее; однако во мне
ничто не дрогнуло, как если бы я никогда раньше с ней не встречался, и я продолжал
выказывать ей свое расположение, как имел обыкновение делать в отношении всех, кто
этого, по моему мнению, заслуживал.
Тем временем мой наставник, бывший в этой же комнате, вышел по какому-то делу;
как только он закрыл за собой дверь, она разразилась рыданиями и бросилась передо
мной на колени. "О сэр, - вскричала она, - вы так и не узнали меня. Будьте милосердны,
ведь я ваша горемычная, покинутая вами жена!"
Я был потрясен, я был испуган, я дрожал как в лихорадке, я лишился языка - словом,
я был почти в обмороке, а она распростерлась ниц и окаменела. Повторяю, я потерял
дар речи, но у меня хватило присутствия духа подойти к двери и запереть ее, чтобы
в комнату не смог войти мой наставник. Вернувшись к женщине, я поднял и стал утешать
ее, признавшись, что совершенно не узнаю ее, как будто никогда в жизни ее не видел.
"О сэр, - вымолвила она, - тяжкие невзгоды, выпавшие мне на долю, изуродовали
мое лицо. Ради бога, простите мне те обиды, которые я вам нанесла. Я дорого заплатила
за свою порочность, и бог по заслугам низринул меня к вашим ногам, чтобы я могла
вымолить прощение за мои недостойные поступки. Простите меня, сэр, - продолжала
она, - молю вас, и разрешите до конца дней моих быть вашей рабой или слугой - это
все, чего я прошу". С этими словами она вновь рухнула на колени и разрыдалась так
безудержно, что не могла промолвить ни слова. Я опять поднял и усадил ее, уговаривая
ее успокоиться и выслушать меня, хотя все это так глубоко меня растрогало, что я
почти так же, как она, был не в состоянии произнести ни звука.
Прежде всего я признался, что от потрясения мне трудно говорить, и на самом деле
я рыдал почти столь же бурно, как и она. Я объяснил ей, что, поскольку никто пока
не знает о нашем прошлом, совершенно необходимо сохранить все в тайне, и добавил,
что встреча со мной - доброе предзнаменование для нее, однако, если все раскроется,
я ничего не смогу для нее сделать, и поэтому, будет ли она в дальнейшем счастлива
или несчастна, полностью зависит от ее умения соблюсти тайну. Поскольку мой наставник
мог в любую минуту вернуться, я велел ей удалиться к себе и заниматься обычными
делами, пообещав, что дня через два я зайду к ней и мы поговорим обо всем более
подробно. Она заверила меня, что не проронит ни одного слова, и поторопилась скрыться
до прихода моего наставника, чтобы он не заметил того возбужденного состояния, в
котором она пребывала.
Я был так ошеломлен этим поразительным происшествием, что весь день не соображал,
что делаю и говорю, а к утру так и не решил, как поступать дальше. Но все же утром
я призвал к себе моего наставника и сообщил ему, что чрезвычайно озабочен судьбой
этой многострадальной женщины - нашей экономки, что знаю кое-что из ее весьма печальной
истории, что некогда она жила в прекрасных условиях и получила отличное воспитание;
я выразил удовлетворение тем, что он заменил ей труд на плантации домашней работой,
но заметил, что при этом ей почти нечего надеть и мне хотелось бы, чтобы он пошел
в кладовую и принес ей оттуда белья, особенно постельного, а также разных мелочей,
таких, как капоры, перчатки, чулки, туфли, нижние юбки и так далее, и пусть она
сама выберет, что захочет; и еще чтобы он принес ей утреннее платье и накидку из
ситца лучшего сорта, то есть чтобы одел ее во все новое, что он и сделал. Потом
он рассказал мне, что слышал, как она плакала, - она так рыдала целую ночь напролет,
что ему казалось, она захлебнется в собственных слезах и погибнет; пока он вручал
ей новые вещи, она обливалась слезами, время от времени стараясь унять их, но как
только пыталась промолвить хоть слово, вновь разражалась рыданиями, вызывая сердечное
сочувствие у всех, кто видел это.
Меня глубоко тронуло ее состояние, но я приложил все усилия, чтобы скрыть свою
жалость, и завел речь о другом. Между тем, хотя я пошел к ней только на третий день,
я круглые сутки раздумывал над тем, как мне быть и что делать, оказавшись в столь
необычайном положении.
Когда я на третий день посетил ее, она вошла в комнату, где я находился, одетая
в те вещи, которые я приказал ей дать, и молвила, что благословляет всевышнего за
то, что может вновь служить мне, поблагодарила меня за одежду, которую я ей послал,
и добавила, что она этого не заслуживает.
Пользуясь тем, что, кроме нас двоих, там никого не было, я вступил с ней в беседу
и прежде всего посоветовал ей забыть ее греховное прошлое, ибо она уже достаточно
покаялась, я же никогда не стану ее упрекать - и без того ей на долю выпали тягчайшие
страдания. Я дал ей понять, что в настоящих обстоятельствах не могу сделать ее,
преступницу, привезенную сюда для наказания, своей женой; да и она не осмеливалась
желать этого. Однако к сказанному я присовокупил, что могу помочь ей избавиться
от всех невзгод, в том числе и от самого большого ее несчастья, которое сильнее
всего угнетает ее сейчас, - неволи, если она сумеет держать язык за зубами и не
проронит ни единого слова о наших делах; если же она проговорится, предупредил я,
то погибнет.
Она не хуже моего понимала, сколь важно блюсти тайну, и сознавала, что лишь я
один могу вызволить ее из нынешнего бедственного состояния, переносить которое она
больше не в силах. А потом, сказала она, если я того пожелаю, она посвятит весь
остаток своих дней покаянию и готова делать для меня самую черную работу; она была
бы счастлива, если бы я простил ей прошлое, и желала бы всю жизнь быть мне слугой;
при этом я могу быть уверен, заверяла она, что никогда никто даже не заподозрит,
что я знал ее раньше.
Я спросил ее, не хочет ли она поведать мне, как ей жилось после того, как мы
расстались, и предложил ей выбрать для рассказа лишь то, что ей самой кажется уместным.
Она призналась, что, подобно тому как разлад со мной начался с безрассудного поступка,
а завершился грехопадением, так и вся ее последующая жизнь была вереницей бедствий,
падений и раскаяния, порока и позора и в конце концов нищеты и скорби. Ее обманом
втянули в беспутную компанию и приохотили к роскошной жизни, ради которой ей пришлось
совершать безнравственные поступки, а после несметного множества бед и невзгод она
уже не могла себя обеспечить и впала в крайнюю нищету.
Не раз она принималась за письмо, где униженно и робко молила простить ее, искренне
раскаивалась в своем первом преступлении, но обо мне ничего не было слышно, и ей
не удавалось проведать, куда я скрылся. Она осталась в таком одиночестве, что не
у кого было попросить кусок хлеба, тогда бедность и невзгоды заставили ее связаться
с воровской шайкой, с которой водилась она довольно долго, добывая изрядное количество
денег, но беспрерывно испытывая невообразимый ужас и дрожа от страха в ожидании
расплаты и позора. То, чего она так боялась, вскоре свершилось, да еще во время
самого пустячного дела, к которому она имела лишь стороннее касательство, и вот
- она здесь. Она отметила, что вся жизнь ее состояла из взлетов и падений - изобилие
и нищета, свобода и неволя, благоденствие и муки, и потребовалось бы очень много
дней, чтобы поведать мне, свидетелю самой лучшей поры ее жизни, все, что случилось
потом. Мне ведь известно, продолжала она, какое деликатное и благородное воспитание
она получила, теперь же она принадлежит к отверженным и готова наравне со свиньями
питаться отбросами, которых тоже не всегда бывает вдосталь. Описывая все это, она
так горько рыдала, что время от времени, захлебываясь слезами, умолкала и в конце
концов вынуждена была прекратить рассказ. Тогда я сказал, что избавлю ее от необходимости
продолжать его, ибо он лишь воскрешает в сердце былые горести, а я хотел бы помочь
ей предать прошлое забвению.
Затем я объявил ей, что раз провидение вновь привело ее ко мне, я позабочусь,
чтобы она не ведала ни нужды, ни житейских тягот, но большего я сейчас сделать не
могу, и на сем мы расстались. Она по-прежнему оставалась экономкой, а я, чтобы облегчить
ей жизнь, дал ей работницу - якобы в помощь, но на самом деле, чтобы другие не знали,
- в услужение, которая должна была за ней ухаживать и все для нее делать.
Побыв в экономках, она воспряла духом и повеселела, лицо у нее округлилось, грудь
и бедра налились, к ней стали возвращаться живость и обаяние, которые некогда были
мне так в ней милы. Временами во мне вспыхивало к ней нежное чувство и хотелось
вновь назвать ее своей женой, но до этого нам предстояло преодолеть еще много трудностей.
А тут еще приключился весьма странный случай, неожиданно поставивший меня в крайне
затруднительное положение. Мой наставник, человек незаурядного ума и большой учености,
а также благородного образа мыслей, с самого начала был тронут тем состраданием,
которое я проявил к этой женщине; уже давно, как упоминалось выше, он уразумел,
что она чем-то отличается от прочих. Теперь же, когда она, повторяю, обрела прежние
черты и веселый нрав, его так пленило общение с ней, что он воспылал к ней любовью.
Рассказывая о ней, я упомянул, что она была очаровательной собеседницей, дивно
пела, отличалась острым умом и прекрасным воспитанием; все эти качества по-прежнему
оставались при ней и делали ее весьма приятной дамой. Короче говоря, однажды вечером
он обратился ко мне с просьбой разрешить ему жениться на экономке.
Эта просьба меня совершенно ошеломила, но я и виду не показал, а лишь выразил
надежду, что, прежде чем довести это до моего сведения, он все хорошо обдумал, так
что моих советов и не потребуется, при этом я напомнил, что ей предстоит еще почти
четыре года отбывать наказание.
Он же ответил, что почитает меня, никогда не предпринял бы такого шага без моего
ведома и не сказал ей об этом ни единого слова. Я понятия не имел, как поступить,
но в конце концов решил, что она сама даст ему ответ, а до тех пор мы заблаговременно
все с ней обсудим. Итак, я убедил его, что он может действовать по своему усмотрению,
я же не имею права вмешиваться в чужие дела и не полагаю возможным давать ему советы;
что же касается срока ее наказания, то это пустяк, о котором и говорить не стоит,
однако я надеюсь, что раньше, чем совершить этот шаг, он глубоко вникнет во все
обстоятельства.
Он заявил, что обдумал все до основания и решил, убедившись, что я против этого
не возражаю, во что бы то ни стало соединиться с ней и стать, как он считает, счастливейшим
из всех живущих на земле. Затем он принялся расписывать ее достоинства - как отменно
она справляется со всеми делами, какая она очаровательная собеседница, как остроумна,
что за память, какими широкими познаниями обладает и т.д. и т.п. Я-то знал, что
все это так и есть, но кое-что он упустил, ибо если перечисленные им черты были
свойственны ей еще во времена нашего супружества, то, испив горькую чашу бедствий,
она не только сохранила прежние особенности своей натуры, но и приобрела новые -
самообладание, благоразумие, здравомыслие и другие, которых раньше ей недоставало.
