"А что же, - говорю, - ты будешь делать с этим векселем? Выкинешь его? Если выкинешь,
кто-нибудь его подберет, - говорю, - и пойдет да получит деньги!" - "Нет, что ты,
- говорит он, - я же объяснил тебе: в таком случае его задержат вместо меня и станут
допрашивать". Но я все равно толком ничего не понял, а потому не задавал больше
вопросов; мы принялись делить добычу - столько денег я в жизни своей не видывал
и понятия не имел, что с ними и делать-то, даже хотел было попросить моего друга
припрятать их пока у себя, что было бы сущим ребячеством, - уж будьте покойны, больше
бы мне их не видать как своих ушей, даже если бы с ним самим ничего не стряслось.
К счастью, я об этом умолчал, и он честно разделил между нами все деньги, только
под конец сказав мне, что хотя он и обещал мне ровно половину, однако, поскольку
это был мой первый выход и мне не пришлось ничего делать, только наблюдать, он считает,
что будет справедливо, если я получу чуть меньше него; и он разделил сначала все
деньги, то есть двенадцать фунтов десять шиллингов, поровну - по шесть фунтов пять
шиллингов каждому, а потом взял один фунт пять шиллингов из моей доли и сказал мне,
что я должен подарить это ему на счастье. "Что ж, - сказал я, - конечно, бери, я-то
считаю, что ты заслужил их все". Тем не менее оставшиеся деньги я забрал. "Но что
мне с ними делать? - сказал я. - Мне их держать негде!" - "А что, у тебя разве нет
карманов?" - спрашивает он. "Есть, - говорю я, - только дырявые". Не раз потом я
с улыбкой вспоминал, в какой растерянности был, обретя богатство, с которым не знал,
что делать, ибо у меня не было ни своего угла, ни шкатулки, ни ящика, куда бы спрятать
эти деньги, даже кармана, я имею в виду не дырявого; я был один на свете, мне не
к кому было пойти и попросить, чтобы их сберегли для меня, такой жалкий голодранец,
как я, только вызвал бы подозрение, все решили бы, что я ограбил кого-то, и, чего
доброго, схватили бы меня, да чтобы заполучить эти самые деньги, еще и обвинили,
как, говорят, делают частенько. Так-то вот, разбогатев, я приобрел столько забот,
что и передать вам не могу! Весь следующий день мне покою не давала мысль, как же
хранить эти денежки, и довела меня до того, что я попросту сел и заплакал.
Ничто никогда не доставляло мне больших хлопот и волнений, чем эти монеты; поначалу
я просто таскал их в руке; кроме четырнадцати шиллингов, остальные были золотыми
- всего четыре гинеи, и, надо сказать, эти четырнадцать шиллингов приносили больше
неудобств, чем четыре гинеи. В конце концов я уселся на землю, снял один башмак
и засунул в него четыре гинеи, но проходил с ними недолго, так как сильно натер
себе ногу и больше не мог ступить ни шагу; и снова я был вынужден присесть, вынуть
их из башмака и опять таскать в руке. Наконец я подобрал на улице грязную полотняную
тряпку, завернул в нее деньги и какое-то время нес их в узелке. Много раз слышал
я потом, как люди говорят, когда не знают, где взять деньги: "Ведь на помойке они
не валяются!" Что правда, то правда, однако я завернул мои деньги в грязный лоскут,
грязный, будто и в самом деле с помойки, а когда на пути моем встретилась водосточная
канава, я, сидя на корточках, выполоскал в ней свою тряпицу и потом снова завернул
в нее деньги.
Так я и принес их в свою ночлежку на стекольном заводе, но, укладываясь спать,
опять стал ломать себе голову, куда их деть; если бы хоть кто-нибудь из нашей воровской
шайки проведал о них, меня бы в золу носом ткнули и отняли бы их, - словом, мне
бы не поздоровилось; я не знал, как быть, и лежал, зажав их в руке, а руку спрятал
за пазуху и не смыкал глаз. О, бремя забот человеческих! Я, бездомный бродяжка,
который спал на груде камней, шлака или золы так крепко, как не спится иному богачу
в своей мягкой постели, не мог теперь сомкнуть глаз из-за каких-то ничтожных денег.
Стоило мне задремать, как мне чудилось, будто у меня стащили мои денежки, в испуге
я вздрагивал и просыпался, а убедившись, что крепко держу их в руке, долго пытался
заснуть, потом засыпал наконец и снова пробуждался; вдруг мне пришло на ум, что,
если я засну, мне непременно приснятся мои деньги, я стану говорить о них во сне,
и, если я проговорюсь, что у меня завелись деньги, кто-нибудь из воришек меня услышит,
залезет ко мне за пазуху и вытащит из руки моей деньги так, что я даже и не почувствую;
после таких мыслей я и вовсе не мог заснуть; так, в тревоге и беспокойстве прошла
эта ночь, и могу вас заверить, то была первая бессонная ночь, которую доставили
мне жизненные треволнения и обманчивая привлекательность богатства.
Едва настал день, я вылез из ямы, в которой мы проводили ночь, и направился через
Сент-Джордж-Филдз к Степни, там я опять долго размышлял и прикидывал, что мне делать
с моими деньгами, и не единожды пожелал, чтоб у меня их вовсе не было, но сколько
я ни думал об этом, так ничего и не придумал, и беспомощность моя привела меня в
такое отчаяние, что, повторяю, мне оставалось лишь сесть и горько расплакаться.
Но слезами горю не поможешь; деньги никуда от меня не делись, и, как с ними поступить,
я понятия не имел; наконец мне пришло в голову, нет ли в каком-нибудь дереве глубокого
дупла, - вот там бы и схоронить их до поры до времени. Окрыленный этой идеей, которая
казалась мне тогда поистине великой, я огляделся вокруг в поисках хоть какого-нибудь
деревца, однако вокруг Степни и возле Майл-Энда не было ни одного дерева, подходящего
для моей цели, а если и нашлось бы при более внимательном осмотре, все равно там
было полно народу и кто-нибудь непременно заметил бы, как я что-то прячу; мне даже
мерещилось, все так и глазеют на меня, а двое будто даже пошли за мной, желая проследить,
что я намерен делать.
Это заставило меня отойти подальше, возле Майл-Энда я пересек дорогу и уже в
самом центре города вышел на улицу, которая вела к Слепым Нищим, что у самого Бетнал-Грина;
пройдя немного по улице, я обнаружил пешеходную тропу, ведшую обратно к Сент-Джордж-Филдз,
где к моим услугам росло несколько деревьев, какие я искал. Наконец попалось и дерево
с небольшим дуплом, расположенным довольно высоко от земли, - рукою было не достать,
я влез на дерево и, когда дотянулся до него, пошарил там рукой и обнаружил (как
я и надеялся), что лучшего тайника не сыскать. Я опустил туда мое сокровище и почувствовал
величайшее облегчение. Но вот так история! Когда я снова засунул туда руку, чтобы
поудобнее уложить там свой узелок, он неожиданно ускользнул от меня, и тогда я заметил,
что дерево все полое, и мой узелок провалился вниз, так что его и не достать, а
насколько глубоко он провалился, я не знал; одним словом, денежки мои уплыли, потеряны
для меня навсегда, безвозвратно и безнадежно, ибо дерево это было толстенным и огромным.
Хоть я был еще совсем юнец, все же я сообразил, что вел себя как сущий болван,
- не сумел надежно спрятать свои деньги, а вместо этого забрел невесть куда, чтобы
выбросить их в какую-то дыру, из которой мне их теперь не выудить; я засунул руку
в дупло по самый локоть, но дна так и не достал; я отломил у дерева сук и проник
поглубже, но с тем же успехом; и тогда я разрыдался, нет, какое там, я просто взревел
от ярости и вне себя соскочил с дерева, потом снова влез и снова запустил руку в
дупло и шарил там, заливаясь горючими слезами, пока не изодрал плечо до крови. Потом
подумал, что у меня не осталось и полпенни на булочку, а я так хочу есть, и заревел
еще громче. И вот я пошел прочь, вопя и стеная, словно малый ребенок, которого только
что выдрали, потом снова вернулся к дереву, потом снова влез на него, и так делал
несколько раз подряд.
В последний раз, когда я взобрался на дерево, я случайно слез с него не с той
стороны, откуда влезал и куда спускался перед этим, а по другую сторону ствола.
И что же? Я вдруг увидел в дереве сбоку большую дыру почти у самой земли, - у дуплистых
деревьев так часто бывает; я заглянул в эту дыру и, к своей неописуемой радости,
увидел там мои деньги, завернутые в полотняную тряпку точно так, как я положил их
в дупло. Вероятно, дерево это было полое сверху донизу, а мох, или еще что-то, чем
оно внутри поросло, оказался недостаточно плотным, чтобы задержать этот узелок,
когда он выскользнул у меня из рук, и потому он сразу же провалился вниз.
Будучи, в сущности, еще ребенком, я и обрадовался, как дитя, и, увидев мой узелок,
завопил не своим голосом; я бросился к нему, схватил его, прижал к груди и раз сто
поцеловал грязную тряпку, потом принялся танцевать, прыгать и беситься как сумасшедший,
- словом, я сам тогда не помнил, что вытворял, а теперь я подавно не вспомню, одно
только никогда не забуду: то великое горе, какое сжало мое сердце, когда я решил,
что потерял деньги, и бурную радость, охватившую меня, когда я их снова нашел.
Итак, в первом порыве радости я носился вокруг, не соображая, что делаю, но как
только этот порыв прошел, я сел на землю, развязал грязный лоскут, в который были
завернуты деньги, проверил их, пересчитал, обнаружил, что они в полной сохранности,
и вдруг разрыдался так же горько, как раньше, когда думал, что потерял их.
Читателя утомит, если я вздумаю перечислять все глупости, какие я в своей детской
радости и умилении вытворял, получив назад свои деньги, а посему на этом я ставлю
точку. Радость может быть столь же безумной, сколь и горе, и, будучи уже взрослым
мужчиной, я не раз думал: случись такое со взрослым человеком, то есть потеряй он
все, что имел, вплоть до последнего пенни, а потом столь же неожиданно получи все
обратно, когда мысленно уже примирился с потерей, - ручаюсь вам, случись такое со
взрослым, он бы, чего доброго, спятил бы.
Наконец я ушел со своими денежками, но, прежде чем опять их завязать в узелок,
я взял себе шесть пенсов, пошел на Майл-Энд в лавку Чэндлера и купил себе там на
полпенни булку, на столько же сыра, потом уселся у входа и с аппетитом принялся
за еду, а чтобы запить ее, попросил еще и пива, которое радушная хозяйка поднесла
мне, не поскупившись.
Оттуда я направился в город на поиски кого-нибудь из моих приятелей, твердо решив
оставить раз и навсегда поиски дуплистого дерева, где бы хранить мой клад. Когда
я проходил улицей Уайтчэпел, я поравнялся с лавкой старьевщика, что рядом с церковью;
в ней торговали поношенным платьем, а на мне, надо сказать, красовалась одна рвань,
поэтому я остановился, разглядывая одежду, вывешенную в дверях лавки.
"Ну-с, молодой человек, - сказал хозяин, стоявший у входа, - вижу, глаза у вас
разгорелись, присмотрели что-нибудь себе по вкусу? Да по карману ль вам будет хороший-то
мундир, ведь вы, если не ошибаюсь, из полка голодранцев?" Я оскорбился словами этого
человека. "А какая вам забота, - сказал я, - дырявое на мне платье или нет, ежели
я присмотрел то, что мне нравится, и могу заплатить за это? Впрочем, пойду-ка я
в другое место, где не придется выслушивать всякие оскорбления".
Пока я таким образом весьма смело парировал хозяину, из дому вышла женщина. "Какая
муха тебя укусила, - обратилась она к мужчине, - что ты вздумал отпугивать покупателей,
а? Деньги этого бедного мальчугана ничем не хуже денег самого лорд-мэра! Да ежели
б бедняки не покупали старую одежду, что стало бы тогда с нашей торговлей? - И,
повернувшись ко мне, сказала: - Входи, входи, малыш, если тебе приглянулась какая
вещь, бери, не бойся, а на него внимания не обращай. Какой славный парнишка, правда?"
- обратилась она тут к другой женщине, которая в это время подошла к ней. "Пожалуй",
- ответила та. "И такой хорошенький, - продолжала она, - если бы его умыть да одеть
получше, он бы и за дворянского сынка сошел, почему и нет, чем он хуже, ежели б
только приодеть его. Поди сюда, милый, скажи, что тебе надо?" До чего ж мне понравилось,
когда она сказала про меня - дворянский сынок, я тут же вспомнил мое происхождение,
но потом, когда она заметила, что я не мыт и одет в лохмотья, я не удержался и пустил
слезу.
Она настойчиво спрашивала, приглянулось ли мне что-нибудь из вещей, на что я
ответил "нет", потому что вся одежда, какую я там видел, была чересчур велика для
меня. "Подожди, малыш, - сказала она, - есть у меня две вещички, они как раз тебе
подойдут, и обе тебе понравятся, право слово, во-первых, вот эта шапчонка, смотри,
- говорит она, кидая ее мне, - я отдаю ее тебе даром. А еще пара добротных теплых
штанов, ручаюсь, - говорит она, - они тебе будут впору, они такие крепкие и совсем
целые! К тому же, - говорит она, - если у тебя вдруг заведутся деньги и ты не будешь
знать, куда их девать, у них, смотри, прекрасные карманы, - говорит она, - и даже
вот кармашек для часов, куда можешь прятать золотые монеты или часы, когда ты их
купишь".
Сердце у меня так и подпрыгнуло от несказанной радости при одной мысли, что у
меня теперь будет место, где держать деньги, и больше мне не придется прятать их
в дупле; я готов был прямо-таки выхватить штаны у нее из рук, удивляясь только,
как это мне раньше не пришло в голову, что можно купить пару штанов с карманом,
куда можно положить деньги, а не таскаться с ними, держа то в руке, то в башмаке,
как мне пришлось эти два дня; одним словом, я заплатил ей за штаны два шиллинга
и зашел во двор при церкви, чтобы переодеться, спрятал в карман мои денежки и почувствовал
себя довольным и счастливым, словно принц, получивший новую карету, запряженную
шестерней; я поблагодарил добрую женщину также и за шапку и сказал, что приду опять,
как только раздобуду денег, чтобы купить себе еще что-нибудь; и с этим я ушел.
Конечно, я был всего лишь мальчишкой, но с той минуты, как у меня завелся карман,
а в нем деньги, я почувствовал себя настоящим мужчиной и первым делом отправился
искать моего друга, благодаря которому я разбогател; и тут я напугался до смерти,
услышав, что его отправили в Брайдуэлл. Я ни о чем не стал расспрашивать, я и так
знал, что это за тот самый бумажник и что я и сам могу туда угодить; на память мне
пришла история с моим бедным братом Капитаном Джеком, неужели и меня подвергнут
такой же жестокой порке? И я так был напуган, что просто не знал, что и делать.
Однако вечером я его встретил, он действительно попал в Брайдуэлл из-за того
самого дела, но его уже выпустили. А случилось все так: поскольку накануне в помещении
таможни счастье улыбнулось ему, он отправился туда снова и, когда очутился в Длинном
зале, высматривая себе поживу, некий человек схватил его и тут же позвал чиновника,
сидевшего за столом. "Вот, - сказал он, - это и есть молодой мошенник, который,
как я вам говорил, околачивался здесь, когда у того господина пропал бумажник с
векселями на имя ювелира. Ручаюсь, это он украл их!" Тут же их окружила толпа, и
все наперебой стали обвинять его в краже; однако он был стреляный воробей, и одними
угрозами без доказательств признание вытянуть из него все равно не удалось бы, потому
как он знал, что улик против него никаких нет, даже денег в кармане, кроме одного
шестипенсовика и каких-то жалких фартингов.
