Это известие как бы вдохнуло жизнь в нас обоих, и мы решили, что жена, не теряя
времени, отправится на шлюпе в Виргинию, где будет дожидаться добрых вестей из Англии,
и как только получит их, сразу же оповестит меня.
Она поступила сообразно с этим решением, благополучно доехала до наших плантаций
и довезла весь груз, и после четырех с лишним месяцев ожидания оттуда прибыл шлюп,
но - увы! - совершенно опустошенный: пираты захватили весь груз, оставив лишь около
ста мешков немолотого солода, с которым, не умея варить пиво, здесь не знали, что
делать. Но, к великой моей радости, я обнаружил на корабле пачку писем от жены,
а также письма к ней от ее друга из Англии и ко мне от моего знакомого, в которых
они извещали нас, что король скрепил своей подписью указ о помиловании, другими
словами, даровал всем прощение; к сему они присовокупили списки указа, который явно
имел прямое отношение ко мне.
Мне хотелось бы теперь отметить, что милостью короля Георга я вновь обрел жизнь,
да еще без всяких затрат с моей стороны, и это обратило меня в новую веру, - преисполненный
чувства признательности и долга, я готов был пойти в огонь и в воду ради его величества.
С тех пор это чувство не оставляет меня, и я буду свято хранить его в сердце, доколе
живет во мне представление о чести и способность быть благодарным. Я пишу об этом,
чтобы показать, что в таких случаях нами повелевают чувство признательности за проявленную
к нам благосклонность, а также сознание долга перед теми, кто дарует нам жизнь,
имея возможность отнять ее. Мы остаемся в вечном долгу перед ними и обязаны посвятить
себя служению им и их делу до конца дней своих; чувство благодарности не иссякает,
ибо оказанная нам милость преображает всю нашу жизнь. Мой государь даровал мне жизнь,
а я никогда не смогу полностью отблагодарить его, разве только если у меня вдруг
окажется возможность спасти ему жизнь; но и тогда долг не будет оплачен сполна,
ибо мы не равны, и спасение жизни государя - мой естественный долг, а милость государя,
властелина живота моего, есть проявление благости и великодушия.
Вероятно, не всем читателям придутся по вкусу такие рассуждения, но поскольку
я решил во всех своих поступках, касающихся предметов подобного рода, руководствоваться
только правилами строгой добродетели и чести, то полагаю, что для человека, преступившего
законы своей страны и тем обрекшего себя на праведный суд государя, который в милосердии
своем вернул ему жизнь, долг чести состоит в том, чтобы до конца дней своих верно
служить государю; в ином же случае человек этот свершит вероломство, безвозвратно
преступит законы чести и долга и никогда не будет прощен ни богом, ни людьми. Я
надеюсь, что это отступление, которое я написал как беглое напоминание о законах
чести, от рождения вложенных в душу каждого воина и добропорядочного человека, одобрят
все непредубежденные люди, понимающие, что значит честь.
Но вернемся к моим делам. Жена моя уехала, а с ней, казалось, покинули меня удача
и везение в делах, и мне, мнившему, что все невзгоды остались позади, пришлось изведать
еще одно несчастье.
Как я уже рассказывал, мой шлюп вернулся, но во Флоридском заливе его настигли
подлые пираты; они сначала захватили его, а потом, обнаружив, что груз целиком состоит
из съестных припасов, в которых они всегда испытывают нужду, перетащили все добро
к себе, кроме, как я говорил, примерно ста мешков солода, с которым они и впрямь
не знали, как обращаться. Но что много хуже, - они взяли в плен весь экипаж, за
исключением капитана и одного юнги, оставленных на борту, чтобы довести судно до
острова Антигуа, куда, как заявил капитан, оно направлялось.
Однако, к несказанной радости моей, они не тронули самой ценной части груза,
а именно - пакета с письмами из Англии, благодаря которым передо мной открылась
возможность вернуться к жене и навсегда, как я твердо решил, остаться на своих плантациях.
С этой целью я немедля сел в шлюп, погрузил в него все свои пожитки и решил плыть
прямо к берегам Виргинии. Мой капитан при противном ветре привел судно к Флоридскому
проливу менее чем за двое суток, но здесь нас настиг яростный шторм и отнес к берегу
Флориды так близко, что мы дважды наскочили на мель, и если бы это повторилось в
третий раз, судно неизбежно потерпело бы крушение. Через день или два, когда шторм
немного утих, мы пустились в путь, но вскоре обнаружили, что встречный ветер, мешающий
нам войти в залив, столь силен, а волны столь высоки, что долго нам здесь не продержаться;
поэтому мы были вынуждены уйти в открытое море и искать выход на свой страх и риск.
В таком бедственном состоянии мы на пятый день подошли к берегу, но обнаружили,
что это мыс в северо-западной части острова Куба. Нам нужно было непременно найти
убежище у берега, однако мы не бросили якорь, то есть не вошли во владения короля
Испании. Все же на следующее утро нас окружило пять испанских баркасов, или шлюпов,
у них они называются barcos longos*, до отказа набитых людьми; испанцы тотчас же
взяли наше судно на абордаж и вынудили нас бросить якорь в Гаване, самом крупном
в этой части света порту, принадлежащем испанцам.
______________
* Длинные лодки (исп.).
Они немедленно захватили наш шлюп, а следовательно, как поймет всякий, кто знает
нравы испанцев, особенно здешних, разграбили его, всех наших отправили в острог,
а что касается меня и капитана, то нас, как преступников, потащили к alcalde major,
главному алькальду, то есть к мэру города.
Поскольку в Италии мне пришлось служить под командованием испанского короля,
я прекрасно говорил по-испански, что на этот раз мне весьма пригодилось, ибо я столь
искусно доказал, как несправедливо они обошлись со мной, что губернатор, или как
там он называется, открыто признал, что им не следовало задерживать меня, раз они
видели, что я нахожусь в открытом море и иду своим путем, никому не причиняя вреда,
не пришвартовываясь и не выказывая намерения сойти на берег во владения его католического
величества, пока не попал туда как пленник.
Такой поступок со стороны губернатора был проявлением великой ко мне милости,
однако я быстро уловил, что значительно труднее будет заставить их удовлетворить
мои законные требования, а уж на возмещение убытков нечего и надеяться. Мне объявили,
что я должен буду ждать возможности доложить о происшедшем вице-королю Мексики и
получить от него ответ, как со мною поступить.
Мне нетрудно было угадать, к чему все это клонится, - судно и имущество, по принятому
здесь обычаю, будут конфискованы, а решение вице-короля Мексики касательно моей
особы на самом деле зависит от того, как ему представит положение вещей здешний
коррехидор, то есть судья.
Но я не располагал ничем, кроме испытанного, хоть и немудреного средства, называемого
терпением, а его у меня было достаточно, да к тому же я вовсе не считал причиненный
мне ущерб таким значительным, каким изобразил его перед ними. Больше всего я боялся,
что они арестуют меня и приговорят к пожизненному заключению, а то и сошлют меня
на рудники в Перу. Они уже поступили так со многими и объявили, что впредь будут
ссылать туда всех, кто высадится в их владениях, пусть даже самые тяжкие бедствия
будут тому причиной. Именно поэтому некоторые, кого обстоятельства вынуждали высадиться
здесь, вступали в бой с испанцами, предпочитая лучше продать свою жизнь подороже,
чем попасть к ним в руки.
Мне, однако, был оказан более любезный прием, главным образом потому, что, повторяю,
я хорошо знал испанский и сумел расписать, как сражался в Италии за интересы его
католического величества; к счастью, у меня в кармане оказалось подписанное королем
Франции назначение на должность подполковника в Ирландском полку, где было упомянуто,
что указанный полк входит в состав французской армии, находящейся в Италии в распоряжении
его католического величества.
Я не преминул отозваться с похвалой о доблести и личной храбрости его католического
величества, присущих ему вообще, но особо проявленных в сражениях, в коих его величество,
к слову сказать, никогда не принимал участия; однако я уловил, что имею дело с людьми
несведущими, поэтому можно было нести любую околесицу, лишь бы в ней воздавалась
хвала королю Испании и превозносилась испанская кавалерия, которая, видит бог, не
была представлена в армии ни единым полком, во всяком случае, когда я там находился.
Подобный образ действий обеспечил мне свободу передвижения, правда, под честное
слово, что я не буду делать попыток скрыться; в виде большой милости мне выдали
двести пиастров на пропитание, пока в Мексике не закончатся переговоры о моих делах;
что же до матросов, то их содержали в тюрьме на казенный счет.
Наконец, после многократных просьб и длительного, в течение нескольких месяцев,
ожидания, мне выпало счастье узнать, что мое судно и груз конфискуются, а горемычных
матросов надлежащим образом отправляют на рудники. Однако их мне удалось вызволить
из беды и договориться, что их доставят на остров Антигуа при условии, что будет
уплачен выкуп в триста пиастров; меня же оставляют заложником до выплаты двухсот
пиастров, которыми меня ссудили, и еще пятисот пиастров - в качестве выкупа за мою
особу, причем только в том случае, если упомянутое выше решение о конфискации будет
утверждено в Мехико вице-королем.
Что говорить, условия были тяжкие, но я вынужден был им покориться. Поскольку
я в действительности располагал значительно большими средствами, меня все это не
очень беспокоило; трудность заключалась в том, что я понятия не имел, как вступить
в переписку с моими друзьями, живущими в разных странах, и получить необходимые
товары или деньги, чтобы произвести расчет в соответствии с уговором. Испанцы столь
ревностно стерегли свои порты, что под страхом захвата и конфискации всего имущества,
как это произошло со мной, судам всех стран было запрещено не только приставать,
но даже приближаться к берегу.
С этой трудностью я обратился к коррехидору, пытаясь доказать ему, что он поставил
нас в невыносимое положение, которое противоречит принятым в отношениях между странами
обычаям: ведь если человека берут в плен в Алжире, то ему разрешают направить своим
близким просьбу об уплате выкупа за него, а посланца, доставившего выкуп, как лицо
официальное, свободно пропускают туда и обратно; когда подобный порядок не соблюдается,
договор о выкупе невольника заключен быть не может, если же он все-таки подписан,
его нельзя осуществить.
Затем я перевел разговор на мои дела и спросил, каким образом я смогу получить
известие о том, что сумма, необходимая для выкупа моих матросов и меня самого, уже
собрана, если, допустим, это произойдет в срок, оговоренный соглашением. Как же
доставить мне это сообщение, если лицам, которые возьмут это на себя, а затем осмелятся
привезти деньги, грозит арест и конфискация имущества, как это случилось со мной,
да к тому же у них могут отнять и самый выкуп.
Хотя претензия моя была столь справедлива, что оспаривать ее было невозможно,
испанец все же увильнул от прямого ответа и заявил, что в подобных случаях они не
располагают полномочиями действовать самостоятельно, что королевские законы, запрещающие
допускать чужеземцев в американские владения его католического величества, чрезвычайно
суровы и их нельзя нарушить ни на йоту без assiento, то есть особого решения Consulado,
как именуется у них торговая палата в Севилье, или приказа за подписью и печатью
вице-короля Мексики.
"Да неужто, сеньор коррехидор, - воскликнул я с некоторой горячностью и вроде
бы в изумлении, - неужто вы не вправе подписать разрешение на въезд сюда поверенного
или гонца, посланного одним из губернаторов владений короля Великобритании в этих
краях и прибывающего к вам под белым или парламентерским флагом, чтобы вести переговоры
с правителем здешних мест или с другим лицом, уполномоченным королем, по поводу
таких дел, которые губернатор считает нужным подвергнуть обсуждению? Право, - добавил
я, - если вы не располагаете такими полномочиями, значит, вы не можете действовать
в согласии с правилами, принятыми в отношениях между государствами".
Он с озадаченным видом покачал головой, но все же промолвил, что нет, даже этого
он сделать не может. Тут в разговор вмешался один из здешних военных комендантов
и стал возражать ему, и между ними завязался горячий спор; один настаивал на том,
что эта статья их закона страдает несовершенствами, а другой доказывал, что они
обязаны соблюдать этот закон, в противном же случае на них падет ответственность
за прискорбные последствия.
"Но послушайте, - обратился офицер к коррехидору, - вот вы задержали этого англичанина
как заложника до получения выкупа за матросов, которых вы отпустили; предположим,
он сообщает вам, что в том или другом месте уже приготовлены необходимые деньги,
каким образом можно их сюда доставить? Ведь любого, кто пожелает привезти их, вы
возьмете в плен. Что ему делать? Как может он быть уверен, что ему вернут свободу,
когда вы получите выкуп? И почему он должен так доверять вам, чтобы вручить вам
деньги, все еще оставаясь у вас в плену?"
Доводы его были столь убедительны, что коррехидор совершенно потерялся и лишь
повторял, что так гласит закон, от буквы которого он не смеет отступить, и остается
лишь один выход - вновь послать нарочного к вице-королю Мексики.
Тогда комендант любезно уведомил меня, что своей властью даст пропуск на въезд
всякому, кто доставит деньги, а также разрешит стоянку судна, на котором прибудет
посланец, и обеспечит ему благополучный отъезд, если я поручусь, что он не привезет
ни европейских, ни каких-либо других товаров и не сойдет на берег без его особого
на то разрешения, а также если он, комендант, тем временем не получит от начальства
противоположных указаний, хотя и в этом случае посланцы будут иметь возможность
беспрепятственно вернуться домой, охраняемые белым флагом.
В знак признательности за его добросердечие я почтительно поклонился коменданту,
а затем обратился к нему со смиренной просьбой разрешить моим матросам отправиться
в путь в нашем шлюпе на том условии, что стоимость судна будет сейчас определена,
а они, вернувшись в нем обратно, привезут с собой наличные деньги и либо выкупят
его, либо оставят здесь.
Тогда он осведомился, в какую страну я пошлю их за столь крупной суммой денег
и могу ли я поручиться, что оплата будет произведена, но, узнав, что им придется
плыть всего лишь до Виргинии, он, по-видимому, совершенно успокоился, и, чтобы ублажить
коррехидора, который все еще не шел на уступки, продолжая с истинно испанским упорством
придерживаться буквы закона, вышеупомянутый комендант обратился ко мне с такими
словами: "Сеньор, - сказал он, - я помогу вам избежать трудностей в этом деле, если
вы примете мое предложение, - пусть ваши матросы берут этот шлюп с условием, что
вы останетесь у меня заложником до его возвращения, и считаться он будет не вашим,
хотя после уплаты денег он вновь перейдет в ваше владение, и что с матросами отправятся
двое моих людей, за благополучное возвращение которых вы должны поручиться честным
словом; на обратном пути шлюп пойдет под флагом его католического величества и пристанет
к нашему берегу под видом судна, приписанного к порту Гавана, причем капитаном будет
один из испанцев, скрывающийся под именем, которое он сам изберет".
