Как обычно, мы ночью подошли к берегу и подали условный знак нашим друзьям, но,
вместо того, чтобы как прежде, сообщить о своей готовности прибыть к нам, они оповестили
нас, что наше судно замечено в заливе и известие об этом отправлено в Веракрус и
другие места; несколько фрегатов уже разыскивают нас, а еще три будут крейсировать
в поисках нашего шлюпа завтра утром.
Мы недоумевали, как это могло случиться, но впоследствии нам рассказали, что
эти три фрегата, потеряв нас ночью из виду, подошли к берегу и забили тревогу, что,
мол, появились морские разбойники.
Как бы там ни было, а нам надлежало немедленно решить, что делать дальше; совет,
который подали нам испанские купцы, был весьма разумен, если бы мы ему последовали,
- той же ночью перевезти на берег на нашей шлюпке и в их челноках как можно больше
тюков, а утром побыстрее двинуться к северной части залива и положиться на судьбу.
Моему шкиперу, то есть капитану, совет этот очень понравился, но когда мы принялись
за его выполнение, нас обуяли смятение и паника, и как только стало светать, мы,
не успев переправить и шестнадцати тюков, подняли паруса. Но тут капитан предложил
новый выход - чтобы я в готовой к отплытию лодке, нагруженной еще пятью тюками,
поехал на берег и остался там при условии, что испанские купцы согласятся спрятать
меня, а он уйдет в море и попытает там счастья.
Испанские купцы охотно взялись спрятать меня, тем более что я мог сойти за настоящего
испанца; они отвезли меня на берег вместе с двадцатью одним тюком, а мой шлюп ушел
в море. Мы с капитаном договорились, что если он заметит преследователей, то ночью
непременно приведет шлюп к берегу. Мы без устали высматривали его, но тщетно, потому
что, как оказалось, его обнаружили два фрегата и бросились за ним в погоню. Мой
шлюп, отличавшийся быстроходностью, набрал такую скорость, что фрегаты отстали и
наши непременно к ночи ушли бы от них; но, несмотря на все принятые меры, от моего
судна никак не отрывался маленький разбойничий корвет, который два или три раза
пытался ввязаться в бой, помогая, таким образом, другим судам нагнать наше. Однако
шлюп не замедлял хода, и они были вынуждены преследовать его трое суток, пока на
свежем юго-западном ветре он не подошел к Рио-Гранде, или Миссисипи, как называют
эту реку французы, и капитан, не видя другого выхода, посадил шлюп на мель недалеко
от принадлежавшей тогда французам крепости Пенсакола. Мой экипаж провел бы судно
в речной порт, но поскольку не было лоцмана, а шли они против сильного течения,
пришлось посадить судно на мель, а людям спасаться в шлюпках, кто как может.
Положение, в котором я теперь оказался, было двойственным - с одной стороны,
мне очень повезло, ибо я попал к истинным друзьям, настолько преданным, что они
пеклись обо мне не меньше, чем о самих себе; кроме того, спокойствию моему способствовало
и то, что благодаря их совету и содействию все мои товары остались при мне, а стоимость
этого груза была столь велика, что я мог прожить здесь безбедно, сколько потребуется;
в случае же надобности, как заверил меня первый купец, которого я навестил, он даст
мне в долг двадцать тысяч пиастров. С другой стороны, я был ввергнут в пучину отчаяния
из-за невозможности снестись с женой и сообщить ей, что я вышел живым и невредимым
из всех злоключений и нахожусь среди своих доброжелателей.
Но этому горю ничем нельзя было пособить, кроме единственного проверенного средства
от всех неизлечимых страданий - терпения. К тому же, если бы я ведал, что грозило
мне, попади я в руки испанцам, мне бы следовало не только исполниться терпением,
но и питать глубокую благодарность к судьбе, ибо я избежал ссылки на рудники, а
может быть, что много страшнее, - суда инквизиции. А если бы мне и удалось ускользнуть
от испанцев, меня ожидала бы участь моего экипажа, испытавшего еще более ужасные
бедствия, опасности и страдания. Скитания забросили их к дикарям, а затем к французам,
оказавшимся свирепее дикарей, потому что они не только не облегчили им страдания
и не оказали помощи, а, напротив, ободрали их как липку. Скитания эти, которые сами
по себе заслуживают отдельного рассказа, закончились, лишь когда они добрались до
юго-западной части Южной Каролины. Так вот, повторяю, если бы все это было мне известно,
я должен был бы в моем положении не только исполниться терпением, но и быть благодарным
судьбе, считая себя счастливцем.
Как уже говорилось, здешний купец - мой покровитель - оказывал мне княжеские
почести, проявлял особую заботу о моей безопасности; и в то время, когда мы со страхом
ожидали, что мой шлюп захватят и приведут в Веракрус, он прятал меня глубоко в лесу
в домике, при котором был прекрасный птичник со всякого рода американскими птицами,
часть которых он ежегодно отправлял в Испанию в подарок своим друзьям.
Без такого убежища я не мог бы обойтись хотя бы потому, что, если бы мой шлюп
захватили и привели в Веракрус, а матросов взяли в плен, их вынудили бы признаться,
что я их хозяин, и указать место, где я высадился и выгрузил двадцать один тюк груза.
Что касается этого груза, то мой покровитель о нем отлично позаботился: все тюки
были вскрыты, товары осмотрены, а потом вместе с другими европейскими товарами,
которые прибыли на галеонах, заново упакованы и отправлены различным негоциантам
в Мексику; так что никто, даже прознав о существовании моего груза, не смог бы его
обнаружить.
В таких обстоятельствах, обуреваемый беспокойством о судьбе моего шлюпа, я прожил
в этом загородном доме, или, как его здесь называют, "домике в долине", около пяти
недель. Мне дали в услужение двух негров, из коих один выполнял обязанности поставщика
и повара, а второй - камердинера. Мой друг, хозяин усадьбы, навещал меня каждый
вечер, мы вместе ужинали и посещали птичник, прекраснее которого я нигде не видывал.
В конце пятой недели моего уединения мой покровитель получил наконец точные известия
о судьбе моего судна - два фрегата и шлюп гнались за ним до тех пор, пока оно не
наскочило на мель около форта Пенсакола; преследователи видели, как оно разбилось
и разлетелось на части под ударами волн, а матросы спаслись в шлюпке. По-видимому,
экипаж упомянутых фрегатов доставил эту новость в Веракрус, куда и отправился мой
друг с намерением все разузнать и где капитан одного из фрегатов поведал ему эту
историю.
Известие о том, что судно мое и весь груз погибли, но команда выбралась на берег
и спаслась, было много приятнее для меня, чем если бы я узнал, что груз цел, а экипаж
попал в руки испанцев, ибо только теперь я чувствовал себя в безопасности, - ведь
случись все по-другому, матросов вынудили бы открыть мое местопребывание, мне пришлось
бы бежать и даже с помощью моих друзей было бы чрезвычайно трудно скрыться.
Теперь же я обрел полное спокойствие, а мой друг, полагая, что больше нет надобности
укрывать меня в "домике в долине", открыто привез меня к месту своего постоянного
пребывания, где выдал меня за негоцианта, который недавно прибыл из Испании в Мексику,
а оттуда приехал к нему погостить.
Меня нарядили в костюм знатного испанца, дали мне в услужение трех негров и стали
называть доном Фердинандом де Мереса из Кастилии.
Делать мне здесь было нечего, - я лишь совершал прогулки, ездил верхом в лес
и возвращался домой, где меня ожидало отрадное уединение и покой, ибо никто на всем
свете не живет в такой роскоши и не располагает такими огромными богатствами, как
здешние купцы.
Живут они, как я уже говорил, в усадьбах (villas), на своих ingenios, или, как
называли бы их в Виргинии, плантациях, где производится индиго и сахар; кроме того,
эти купцы владеют домами и складами в Веракрусе, куда ездят дважды в год, когда
туда прибывают галеоны из Испании и когда эти галеоны загружают и отправляют в обратный
путь. Приехав как-то с ними в Веракрус, я был поражен, когда увидел, какую громадную
партию товаров получили они от своих поверенных в Испании и как ловко они с ней
справились: как только ящики, узлы и тюки с европейскими товарами поступали к ним
в кладовые, носильщики и упаковщики, то есть их слуги - негры и индейцы, вскрывали
всю упаковку и укладывали товары по-другому, после чего новые тюки и отдельные свертки
отправляли на лошадях в Мексику и распределяли там между несколькими купцами, а
остаток привозили домой, то есть в усадьбы, где, повторяю, жили хозяева груза; усадьбы
же находились примерно в тридцати английских милях от Веракруса, так что дней через
двадцать их кладовые вновь оказывались порожними. По окончании всех дел в Веракрусе
они вместе со слугами тотчас уезжали домой, не оставаясь там долее, чем требовалось,
так как воздух в тех краях вредоносный.
Не меньше поражала меня и та точность, с которой мексиканские купцы расплачивались
за купленные товары серебром и золотом, так что уже через несколько месяцев кладовые
моих хозяев до потолка были набиты сундуками с пиастрами и серебряными слитками.
Узкие рамки настоящего повествования не дают возможности подробно рассказать,
как точно и исправно, но без всякой спешки и путаницы происходило все это дело,
как быстро завершались переговоры о предметах весьма трудных и касающихся больших
ценностей, как стремительно вновь упаковывались товары, составлялись фактуры и все
отправлялось к назначенным лицам; примерно через пять недель у моих хозяев не оставалось
и следа товаров, прибывших на галеонах из Европы, причем товары эти записывали в
расчетную книгу, чтобы хозяин точно знал, кому каждый из них отправлен; затем все
дела поступали в ведение бухгалтеров, которые составляли фактуры и писали письма,
хозяину же оставалось только прочитать и подписать их, а другие работники переписывали
их в особые книги.
Мне трудно оценить стоимость товаров, которые прибывали к ним на этих торговых
судах, но я помню, что когда галеоны отправились в обратный путь, они увезли с собой
один миллион триста тысяч пиастров наличными, да еще сто восемьдесят тюков или мешков
кошенили и около трехсот тюков индиго; при этом испанцы скромно утверждали, что
все это предназначено для них самих и их друзей; на самом же деле несколько мексиканских
купцов поручили им перевезти на судах и препроводить соответственно их распоряжению
большие количества драгоценных слитков, и мне известно также, что при этом им был
определен куртаж и они даже таким образом получили немалую прибыль.
Я побывал с ними в Веракрусе, а после возвращения оттуда они расплатились со
мной за двадцать один тюк, которые я в свое время выгрузил на берег. По представленному
мною счету, к которому были приложены образцы всех товаров и где была обозначена
их окончательная цена, мне причиталось восемь тысяч пятьсот семьдесят пиастров;
эту сумму мой друг, а иначе я не могу его теперь называть, уплатил наличными, приказав
своим слугам-неграм сложить все деньги в углу моей комнаты; таким образом, несмотря
на пережитые несчастья, я все еще был весьма богат.
Еще в Виргинии я велел один тюк упаковать особо; в нем лежали товары, выписанные
мною из Англии - в основном тонкое английское сукно, шелк, шелковый бархат и очень
тонкое голландское полотно - и предназначенные на всякий случай для подарков; как
я ни торопился, переправляя двадцать один тюк товаров на берег, этот тюк я не забыл
захватить, и при продаже всех остальных товаров я сказал, что в этом тюке упакована
моя одежда и другие вещи личного обихода и поэтому открывать его не следует; это
было выполнено, и тюк принесли ко мне в комнату.
В этом тюке было упаковано несколько свертков, которые я приказал сложить так,
чтобы в случае необходимости иметь возможность сделать нужный подарок. Все вещи
были, однако, довольно ценными; я полагаю, что весь тюк обошелся бы мне в Англии
не дешевле двухсот фунтов стерлингов. Хотя в моем положении мне следовало несколько
умерить свою щедрость, я чувствовал себя настолько обязанным, особливо моему доброжелательному
и великодушному испанцу, что счел необходимым, открыв два меньших свертка, соединить
вместе их содержимое и преподнести подарок, достойный как моего благодетеля, так
и того уважения, которое он мне выказал. Когда я сложил вместе те товары, которые
находились в этих двух свертках, получилось следующее:
Две штуки отменного тонкого английского сукна, самого лучшего из того, что можно
было достать в Лондоне; подобно сукну, которое я преподнес губернатору в Гаване,
одно сукно было прекрасного малинового, весьма стойкого цвета, так как окрашено
оно было в пряже, а второе - отличного черного цвета.
4 штуки тонкого голландского полотна, которое стоило в Лондоне от семи до восьми
шиллингов за эл.
12 штук прекрасного шелкового драгета и вельвета для мужского платья.
6 штук широкого шелка, из них две - камки и две - шелка для мантилий.
Коробка лент и коробка кружев, причем последняя стоила в Англии около сорока
фунтов стерлингов.
Я разложил эти чудесные вещи у себя в комнате и как-то утром привел туда испанца,
якобы для того, чтобы, как это частенько бывало, выпить по чашке шоколаду. Когда
мы, пребывая в веселом расположении духа, попивали шоколад, я в разговоре заметил,
что, хотя я продал ему почти весь мой груз и получил с него за это деньги, мне,
по сути дела, следовало бы не продавать ему товары, а сложить их у его ног, ибо
только благодаря его покровительству я спас хоть что-нибудь из моего имущества.
Приветливо улыбаясь, он ответил, что взять у меня товары без денег было бы то
же, что обобрать потерпевшего кораблекрушение, а это еще хуже, чем ограбить больницу.
В конце концов я объявил, что имею к нему две просьбы, в которых мне нельзя отказать.
Затем я сообщил ему, что приготовил для него небольшой подарок и он не может не
принять его по причине, которую я потом изложу, и что вторую просьбу я поведаю ему
после того, как он выполнит первую. Он ответил, что, не потерпи я бедствия, он принял
бы от меня подарок, но теперь поступи он так - это было бы грубо и невеликодушно.
Но, возражал я, необходимо, чтобы он выслушал, по какой причине он обязательно должен
принять подарок. И тогда я сообщил ему, что этот сверток был собран в Виргинии моей
женой и мною для него лично и что на метках, прикрепленных к свертку, обозначено
его имя, после чего я показал ему эти метки, - которые в самом деле были лишь на
одном из свертков, куда, как уже упоминалось, я вложил содержимое второго, - добавив,
что все это принадлежит ему. Короче говоря, я так убеждал его принять эти вещи,
что он поклонился в знак согласия, а я без лишних слов приказал моему негру, то
есть, вернее, его негру, который прислуживал мне, унести все, кроме двух коробок,
в покои хозяина, который, таким образом, был лишен возможности обстоятельно рассмотреть
подарок.
