Ему угрожали, волокли куда-то, кричали, чуть не сорвали с него одежду, наконец
досмотрщики обыскали его, но все с тем же успехом, ничего у него не нашли; он сказал,
что прохаживался по залу таможни просто из любопытства, как в этот раз, так и раньше,
и признался, что уже бывал тут, а поскольку никаких фактов, связанных с пропажей
бумажника, против него не было, задержать его они не могли; и все же они разыграли,
будто ведут его в Брайдуэлл, и дотащили до самых ворот, пытаясь выудить у него признание,
но он ни в чем не признался, так что права на заключение его в тюрьму у них не было,
и они не посмели повести его туда; все равно его там бы не приняли, я так думаю,
даже если бы они и повели, так как у них не было никаких законных оснований, чтобы
засадить его за решетку.
И вот убедившись, что от него ничего не добьешься, они пригласили его в пивную
и там сказали ему, что в бумажнике были ценные бумаги и что мелкому жулику они будут
все равно без пользы, тогда как для господина, у которого их украли, это огромный
урон, и якобы господин этот в присутствии человека, принявшего его за вора, пообещал
таможенному чиновнику, что даст тридцать фунтов тому, кто их вернет, и, кто бы то
ни оказался, обещает не причинять ему никакого вреда.
Когда я встретился с моим другом, он только что вырвался из их лап и тут же рассказал
мне эту историю. "Все равно, - сказал он, - я ни в чем не признался, потому и ушел
от них чист как стеклышко". - "Это хорошо, - говорю я, - а что же ты собираешься
делать с бумажником и с векселями, разве ты не вернешь векселя несчастному господину?"
- "Ну нет, - говорит он, - векселя векселями, но я им не доверяю". Тут я подумал,
хотя и был еще совсем мал, какая, однако ж, досада владеть такими ценными бумагами
и не иметь возможности их использовать; про себя я решил, что хозяин векселей все
равно уже потерял свои деньги, и все-таки мне казалось диким, что он теряет целое
богатство только потому, что мой друг держит у себя его бумаги безо всякой выгоды
для себя. Помню, что я размышлял об этом без конца, и хотя я и не очень-то разбирался
в таких делах, все же у меня это крепко засело в мозгу, и я нет-нет да повторял
ему, - пусть, мол, вернет господину его бумаги: "Ну, пожалуйста, очень прошу!" И
так приставал с этим "очень прошу" и "пожалуйста", пока наконец не расплакался,
а он спросил, что, разве я хочу, чтобы его поймали с поличным и отправили в Брайдуэлл
и высекли, как моего брата Капитана Джека? А я отвечал: нет, конечно, не хочу я,
чтобы его пороли, я хочу только, чтобы он отдал тому господину бумаги, потому что
ему они без пользы, а господина это может загубить. И опять за свое: "Очень прошу,
отдай их, пожалуйста". Но он оборвал меня: "Нет, ты лучше скажи, - сказал он, -
как я их отдам ему? Кто посмеет отнести их? Сам я не посмею, и думать нечего, потому
что они меня задержат и позовут ювелира, чтобы он сказал, знает ли он меня или нет;
а ведь я-то получил у него те деньги, вот вам и доказательство кражи, и меня повесят,
ты разве хочешь, чтобы меня повесили, Джек?"
Тут я прикусил язык, потому, когда он спросил: "Ты разве хочешь, чтобы меня повесили,
Джек?" - крыть мне было нечем; однако на другой день он подзывает меня к себе и
говорит: "Полковник Джек, - говорит он, - я все-таки придумал, как сделать, чтобы
тот господин получил назад свои бумаги, а мы бы с тобой разжились на этом деньжатами,
только, чур, и ты поступишь со мной так же честно, как я с тобой". - "Клянусь, Уилл
(так звали его), - говорю я, - в честности моей не сомневайся, я что хочешь сделаю,
только чтобы он получил назад свои бумаги".
"Так вот, - говорит он, - мне сказали, что он пообещал в таможне дать без всяких
лишних вопросов и разговоров тридцать фунтов тому, кто вернет ему бумаги. Ты, стало
быть, идешь в Длинный зал, эдакий бедный, невинный мальчуган, да такой ты и есть,
на это и расчет, и обращаешься прямо к таможенному чиновнику. Ты говоришь ему, что,
если господин готов выполнить свое обещание, ты берешься сказать ему, у кого бумаги,
и, если они будут хорошо обращаться с тобой и сдержат свое слово, ты обещаешь достать
бумажник с векселями и принести им".
Я сказал, что пойду с великим удовольствием. "Только вот что еще, Полковник Джек,
- сказал он, - а вдруг все же они тебя схватят и станут угрожать плетьми? Ты меня
тогда не выдашь?" - "Нет, - говорю я, - не выдам, даже если они запорют меня до
смерти". - "Ну смотри, - говорит он, - вот бумажник, и можешь идти". И он мне дал
подробные указания, как действовать и что говорить, но бумажник я с собой не взял,
- а что, если они обманут и схватят меня, рассчитывая, что бумажник при мне, и таким
образом поймают меня с поличным, поэтому бумажник я оставил у Уилла и на следующее
утро, как условились, отправился в таможню; какие указания были мне даны, вы узнаете
из дальнейшего, так что пересказывать их здесь я не стану, чтобы не повторяться;
задача эта была и впрямь слишком трудной для мальчишки вроде меня, не только юному
по годам, но и совсем неопытному в воровстве.
Две мысли засели у меня в голове, укрепляя мою решимость. Первая: этот человек
должен получить назад свои бумаги, ибо мне казалось ужасным, что он потеряет такие
деньги, а я считал, что он непременно их потеряет, если мы не вернем ему векселя.
Вторая: что бы со мной ни случилось, я никогда не выдам моего друга и учителя Уилла.
Вооруженный двумя такими залогами честности, - собственно, честность меня тут и
заботила, - сердцем мужчина, но разумом еще дитя, я вступил на другое утро в Длинный
зал таможни.
Когда я прибыл на место происшествия, я увидел того же чиновника, сидевшего там
же, что и в прошлый раз, и вообразил, что он так сидит с тех самых пор; впрочем,
мне было все равно, я подошел к его столу и встал по другую сторону перегородки;
она была очень высокая, примерно мне по плечо - ведь роста я был небольшого.
Пока я там стоял, проходящие мимо толкали меня, и тот чиновник, что сидел за
перегородкой, стал ко мне приглядываться, наконец он крикнул:
- Что здесь делает этот мальчишка? Уходи-ка лучше, бездельник! Не из тех ли ты
негодяев, что украли в понедельник у одного господина бумажник с векселями? - И,
обращая свой рассказ к господину, которому он подписывал бумаги, продолжал: - Был
тут в понедельник мистер... как его... и такая беда с ним приключилась, не слышали
часом?
- Нет, ничего не слыхал, - ответил тот.
- Да-а, он стоял вот здесь как раз, где вы сейчас, - говорит он, - и чтобы заполнить
таможенную декларацию, вынул свой бумажник и положил на стол рядом с собой, как
сам потом рассказывал, но пока он тянулся через стол к чернильнице, чтобы обмакнуть
перо, кто-то стащил его.
- Подумать только! - воскликнул слушатель. - А были в нем векселя?
- В том-то и дело, - говорит чиновник, - в нем был счет сэра Стивена Ивенса на
триста фунтов и еще один вексель на имя ювелира, примерно на двенадцать фунтов,
да это бы еще ничего, но там было два иностранных акцептованных векселя на крупную
сумму, не знаю в точности какую, один французский вексель, кажется, на тысячу двести
крон, и тот господин очень убивался из-за них.
- Но кто же мог украсть? - спрашивает его собеседник.
- Никто не знает, - говорит чиновник. - Правда, один из наших надзирателей говорит,
что видел в зале двух жуликоватых подростков, вон вроде того. - Он указал на меня.
- Они болтались тут, а потом вдруг исчезли, оба сразу.
- Ах, мошенники! И зачем? Что им делать с такими векселями? Они ими все равно
не смогут воспользоваться; надеюсь, тот господин пошел и тут же сделал заявление,
чтобы задержать выплату?
- Конечно, - сказал чиновник. - Но жулики оказались проворнее, они опередили
его с векселем на меньшую сумму в двенадцать с чем-то фунтов и получили по нему
деньги, остальная выплата, само собой, приостановлена, но потерять столько денег,
потерпеть такой убыток, неслыханно!
- Что ж, тогда он должен объявить поощрительное вознаграждение тем, кто их прикарманил
и теперь вернет их ему. Уверяю вас, они будут даже счастливы вернуть их.
- Он вывесил на дверях таможни объявление, что даст за них тридцать фунтов.
- Да-а, только он должен был прибавить, что обещает не задерживать того, кто
принесет векселя, и не причинять ему неприятностей.
- И это он сделал, - говорит чиновник, - но, боюсь, они не решатся из страха,
что он не сдержит своего слова.
- Пожалуй, это резонно, он может нарушить свое слово, хотя и не следовало бы,
иначе ни один жулик больше не рискнет вернуть краденое. Это была бы дурная услуга
всем, кто пострадает после него.
- Смею думать, это его не очень-то беспокоит.
В таком духе они продолжали свою беседу, а потом заговорили о другом; я слышал
все, но долго не знал, как мне поступить; наконец я увидел, что господин отошел
от стола, и бросился за ним следом, в надежде заговорить и сразу все ему выложить,
однако он быстро прошел в комнату, смежную с длинным залом, где было полно людей,
из нее - в другую, и, когда я собрался последовать за ним, привратник не впустил
меня, сказав, что туда нельзя; я вернулся и долго бродил по залу неподалеку от стола,
за которым сидел тот чиновник; я слонялся вокруг, пока часы не пробили двенадцать
и зал начал понемногу пустеть; чиновник что-то писал, перед ним уже не было ни души,
не то что утром, тогда я подошел поближе и опять остановился у самого его стола;
он оторвался от бумаг, поднял на меня глаза и сказал:
- Все утро ты тут околачиваешься, бездельник, чего тебе надо? Ох, боюсь, на уме
у тебя что-то недоброе.
- Нет, что вы, сэр, - говорю я.
- Что ж, хорошо, коли нет, - говорит он. - А какое у тебя может быть дело в таможне,
ты ведь не купец.
- Мне надо с вами поговорить, - говорю я.
- Со мной? - говорит он. - А что ты хочешь сказать мне?
- Кое-что, - говорю я, - только, если вы мне за это ничего плохого не сделаете.
- Плохого? А что плохого я могу тебе сделать, а? - спросил он ласково.
- Вправду не сделаете, сэр? - говорю я.
- Право же, мальчуган! Ничего плохого я тебе не сделаю. Ну, так о чем речь? Ты
что-нибудь знаешь про бумажник того господина?
Я ответил, но так тихо, что он не расслышал, тогда он пересел на соседнее место,
открыл дверцу в перегородке и подозвал меня к себе; я вошел.
Он опять спросил, знаю ли я что-нибудь о бумажнике.
Я таким же тихим голосом ответил, что нас могут услышать.
Тогда он, понизив голос почти до шепота, еще раз спросил о бумажнике.
Я ответил ему, что, по-моему, кое-что знаю о нем, только у меня его нет и в этом
деле я посторонний, а что находятся бумаги у одного парня, который хотел их сжечь
и сжег бы, если бы не я, и что вот только что я услышал, будто бы тот господин рад
получить их назад и даст за них, то есть за те бумаги, много денег.
- Да, да, я говорил это, - сказал чиновник, - и если ты сможешь вернуть их, он
тебя щедро вознаградит, не меньше тридцати фунтов даст, как обещал.
- И еще вы сказали, сэр, другому господину, вот только сейчас, - говорю я, -
что он ничего худого не сделает тому, кто их принесет.
Чиновник. Нет, нет, тебе и вправду ничего не грозит, могу ручаться.
Мальчик. А другим из-за меня не попадет?
Чиновник. Нет, тебя даже не спросят, кто они такие и как их зовут.
Мальчик. Ведь я просто нищий, и я всей душой хотел бы, чтобы тот господин получил
назад свои бумаги, и клянусь, я сам не брал их и нет их у меня сейчас.
Чиновник. Ну скажи, а как же этот господин тогда их получит?
Мальчик. Если я сумею их достать, я принесу их вам завтра утром.
Чиновник. А сегодня вечером нельзя?
Мальчик. Постараюсь, только где я вас найду?
Чиновник. Приходи ко мне домой, мальчуган.
Мальчик. А где вы живете, я не знаю.
Чиновник. Пойдем сейчас со мной, и я тебе покажу.
Он повел меня на Тауэр-стрит, показал свой дом и назначил прийти к пяти часам
вечера, что я, само собой, сделал, прихватив и бумажник.
Когда я пришел, чиновник спросил меня, принес ли я книжку, как он выразился.
- Какая же это книжка? - сказал я.
- Неважно, пусть бумажник, это все равно, - говорит он.
- Помните, - сказал я, - вы обещали не трогать меня. - И я начал всхлипывать.
- Тебе нечего бояться, малыш, - говорит он, - я не трону тебя, бедный мальчик!
Никто тебя не тронет.
- Тогда вот он, - сказал я и вытащил бумажник.
Тут он пригласил еще одного господина, судя по всему, владельца этого бумажника,
и спросил, тот ли это бумажник, и господин ответил: "Да".
И спросил меня, все ли векселя там.
Я ответил, что как будто одного не хватает, но думаю, что остальные целы.
- А почему ты так думаешь? - спросил он.
- Потому что я слышал, как один малый, который, по-моему, и украл их, говорил,
что они чересчур крупные, чтобы ему путаться с ними.
Тогда господин, чьи были бумаги, говорит:
- А где этот малый?
Но чиновник вмешался и сказал:
- Нет, нет, вы не должны спрашивать его об этом, я дал слово, что ему не придется
об этом говорить.
- Ну что же, дитя, - говорит тот, - а позволишь ты нам открыть бумажник, чтобы
посмотреть, там ли бумаги.
- Открывайте, - говорю я.
Тогда чиновник спрашивает его:
- А сколько там было векселей?
- Всего три, - говорит он, - не считая расписки на двенадцать фунтов десять шиллингов.
Один счет сэра Стивена Ивенса на триста фунтов и два иностранных векселя.
- Так, значит, если все они в бумажнике, мальчик получит свои тридцать фунтов,
не так ли?
- Да, - отвечает господин, - он их непременно получит. - И, обращаясь ко мне,
говорит: - Подойди ко мне, дитя, позволь мне открыть бумажник.
Я отдал ему бумажник, он открыл его и увидел там все три векселя и другие бумаги,
в целости и сохранности, не смятые и не порванные, и признал, что все в порядке.
Тут чиновник и говорит:
- Я поручился мальчику за вознаграждение.
- Но позвольте, - говорит господин, - ведь жулики уже получили двенадцать фунтов
десять шиллингов, пусть считают это частью тридцати фунтов.
По мне, и на это можно было согласиться без разговоров, но чиновник держал мою
сторону.
- Нет, - сказал он, - вы уже знали, что двенадцать фунтов десять шиллингов получены,
когда назначили за остальные векселя тридцать фунтов, объявили это через глашатого
и вывесили объявление на двери таможни, и я обещал мальчику сегодня утром тридцать
фунтов.
