Они долго спорили, и я даже думал, они, чего доброго, еще поссорятся. Но они
наконец сторговались, и чиновник дал мне двадцать пять фунтов золотыми гинеями;
а потом велел мне протянуть руку и, пересчитав деньги на моей ладони, спросил меня,
все ли верно, а я сказал, что не знаю, но, должно быть, верно.
- Как, - говорит он, - разве ты сам не можешь пересчитать?
Я сказал, что не могу, что в жизни своей не видал столько денег и не умею их
считать.
- Да что ты, - говорит он, - неужели ты не знаешь, что это гинеи?
- Знаю, - говорю я, - только не знаю, сколько это - гинея.
- Вот так так, - говорит он, - а как же ты тогда сказал, что, должно быть, все
верно?
- Потому, - ответил я, - что я верил, вы меня не обманете.
- Бедное дитя! - говорит он. - Как мало ты знаешь о жизни! Кто же ты?
- Я бедный бродяжка, - ответил я и заплакал.
- Я спрашиваю, как тебя зовут, - говорит он. - Ах да, я и забыл, - говорит он,
- я же обещал не спрашивать твоего имени, можешь мне не отвечать.
- Меня зовут Джек, - сказал я.
- Ну, а фамилия у тебя есть? - спрашивает он.
- А что это такое? - спрашиваю я.
- Ну, есть у тебя еще какое-нибудь имя, кроме Джека? - говорит он.
- Да, - говорю я, - меня все зовут Полковник Джек.
- А другого имени у тебя нет?
- Нет, - говорю я.
- Тогда скажи, отчего же тебя стали звать Полковником Джеком?
- Мне сказали, что моего отца звали Полковником.
- А твои отец с матерью живы? - спрашивает он.
- Нет, - говорю я, - отец мой умер.
- А где же твоя мать? - спрашивает он.
- Матери у меня никогда не было, - отвечаю я.
Тут он рассмеялся.
- Как же так, - говорит он, - а кто же у тебя был тогда, если не мать?
- Кормилица, - ответил я, - но она не была мне матерью.
- Ну вот что, - говорит он тому господину, - могу побиться об заклад, что не
этот мальчик украл ваши бумаги.
- Честное слово, сэр, я их не крал, - сказал я и опять заплакал.
- Не надо, не надо, малыш, - сказал он. - Мы и не думаем, что это ты. Он мальчик
смышленый, - говорит он господину, - но слишком невежественный и доверчивый, просто
жалость берет, что некому присмотреть за ним и помочь. Давайте-ка потолкуем с ним
еще немного.
И они сели, стали пить вино и меня угостили, а потом чиновник опять стал задавать
мне вопросы.
- Ну, - сказал он, - а что ты, собственно, собираешься делать с этими деньгами,
которые ты получил?
- Еще не знаю, - ответил я.
- А куда ты их положишь? - спрашивает он.
- В карман, - отвечаю я.
- В карман? - спрашивает он. - А карман у тебя целый? Ты не потеряешь их?
- Нет, - говорю я, - у меня карман целый.
- А куда ты их денешь, когда придешь домой?
- У меня нет дома, - ответил я и опять заплакал.
- Бедняга! - воскликнул он. - А чем же ты вообще пробавляешься?
- Хожу по поручениям, - говорю я, - для тех, кто живет на Розмэри-Лейн.
- А где же ты спишь ночью?
- Ночью я сплю на стекольном заводе, - сказал я.
- Спишь на стекольном заводе? Разве там есть кровати? - спросил он.
- А я на кровати никогда и не спал, - сказал я.
- На чем же ты тогда спишь там, на стекольном заводе? - спрашивает он.
- На земле, - отвечаю я, - когда на соломе, когда в теплой золе.
Тут господин, у которого украли бумаги, сказал:
- Слушаешь это бедное дитя и плакать хочется над злосчастиями человечества, а
мы еще ропщем на свою судьбу, у меня даже слезы на глаза навернулись.
- И у меня тоже, - сказал господин чиновник.
- Послушай-ка, Джек, - говорит он, - а разве тебе не дают денег, посылая с поручениями?
- Мне дают есть, - ответил я, - а это куда лучше.
- А как же ты обходишься с одеждой? - спрашивает он.
- Иногда мне дарят старые вещи, когда лишние, - говорю я.
- У тебя и рубашки-то никогда небось не было, а? - говорит он.
- Рубашки? Нет, как умерла моя кормилица, не было.
- А когда она умерла? - спрашивает он.
- Весной будет шесть зим, - ответил я.
- Сколько же тебе лет? - спрашивает он.
- Не знаю, - говорю я.
- Ну ладно, - говорит чиновник, - а теперь, когда у тебя завелись деньги, купишь
ты себе одежонку, потратишься на рубашку?
- Конечно, - говорю я, - я и собираюсь купить себе какую-нибудь одежку.
- А что сделаешь с остальными деньгами?
- Не знаю, - сказал я и заплакал.
- Отчего же ты плачешь, Джек? - говорит он.
- Я боюсь, - говорю я, продолжая плакать.
- Чего боишься?
- А если они узнают, что у меня есть деньги...
- Ну и что тогда?
- Тогда мне больше нельзя будет спать в теплой золе на стекольном заводе, не
то они у меня их отнимут.
- А зачем же тебе теперь спать там?
И тут господа заговорили между собой о том, что волнение и заботы чаще всего
посещают тех, у кого есть деньги, и это вполне естественно.
- Уверяю вас, - сказал таможенный чиновник, - пока у этого бедного мальчика не
было денег, он проводил ночи на стекольном заводе и спал на соломе или на теплой
золе самым крепким и сладким сном; а теперь, когда у него завелись деньги, забота
о том, как бы их сохранить, вызывает слезы на его глазах и вселяет страх в сердце.
Они задали мне еще очень много вопросов, на которые я отвечал по-детски, как
умел, но в то же время стараясь угодить им; наконец, я ушел от них с тяжело набитым
карманом, но, даю вам слово, совсем не с легким сердцем, потому как меня пугало
мое богатство, я просто-таки не знал, куда с ним деваться. Однако я ушел и бродил
какое-то время, не ведая, что же мне теперь делать; проблуждав так часа два или
около того, я вернулся и сел у дверей дома господина чиновника; я сидел там, и слезы
лились из моих глаз ручьями, пока не иссякли, но я не решался постучать в дверь.
Правда, сидел я там, кажется, не очень долго, потому что кто-то из домочадцев
заметил меня; вышла служанка, она заговорила со мной, но я ничего не мог ей ответить,
а продолжал плакать; наконец, мой плач донесся до ушей чиновника (купец к тому времени
уже ушел), он позвал меня в дом и спросил, почему я все еще здесь.
Я объяснил ему, что я не все время был здесь, я долго бродил и снова вернулся.
- Отчего же, - говорит он, - ты вернулся?
- Не знаю, - говорю я.
- А из-за чего ты так плачешь, - говорит он, - надеюсь, ты не потерял свои деньги?
- Нет, - сказал я, - я еще не потерял их, но боюсь, что скоро потеряю.
- Из-за этого ты и плачешь? - спрашивает он.
Я ответил, что да, потому что знаю, что не сумею сберечь их, они их у меня все
равно выманят, а то и убьют, чтобы завладеть ими.
- Кто это они? - спрашивает он. - С какой шайкой ты связан?
Я сказал, что все это мальчишки, но мальчишки испорченные, воры и карманники,
такие, сказал я, как тот, что украл бумажник с векселями, отчаянная банда, с которой
я не хочу водиться.
- Да-а, Джек, - говорит он, - так чем же тебе помочь? Может, ты доверишь деньги
мне, хочешь, я сберегу их для тебя?
- Да, - сказал я с радостью, - если только можно.
- Ну что же, - говорит он, - давай их мне и, пока они у меня, ты можешь быть
спокоен, а когда захочешь, я верну их по-честному, с процентами. Я дам тебе на них
расписку, если ты ее и потеряешь, - добавил он, - или кто-нибудь ее у тебя отнимет,
неважно, никто, кроме тебя, не получит из них ни гроша.
Я тут же вытащил все деньги и отдал их ему, оставив себе примерно пятнадцать
шиллингов, чтобы купить что-нибудь из одежды; этим завершилась наша первая встреча.
Надежно схоронив мои денежки, я, к моему величайшему удовольствию, совершенно развязал
себе руки, да и тревожные мысли, дотоле не дававшие мне покою, стали постепенно
выветриваться.
Да, теперь вы видите, как рождаются в нашей жизни треволнения и беспокойства,
как они возрастают от вечной погони за деньгами и вечных забот, где бы их сберечь,
когда ты их заполучил. Я, который не имел ничего и даже не знал, что такое деньги,
не ведал и забот, где их взять и как сберечь; пока у меня не было ничего, я ни в
чем и не нуждался; живя без забот, я никогда не ломал себе голову, где раздобыть
пропитание или ночлег, я знать не знал, что такое деньги и что можно на них сделать,
и, пока они не завелись у меня, не ведал, что такое бессонница или страх их потерять.
Без сомнения, на этот раз мне представлялся счастливый случай, если бы я не оказался
глупцом и таким, в сущности, еще ребенком: да, мне представлялась счастливая возможность
получить работу или хотя бы обеспечить себе внимание и помощь этих благородных людей,
поскольку они проявили такое горячее желание принять участие в моей судьбе, изумившись
простодушию моих речей и бедственности (как они полагали) моего положения.
Но я повел себя, как дитя, и, оставив, как я уже говорил, чиновнику все мои деньги,
не являлся за ними потом несколько лет; моя дальнейшая судьба и приключения, выпавшие
мне на долю, столь пестры и поучительны, что следует остановиться на них поподробнее.
Итак, первую счастливую возможность, предоставленную мне судьбой, я пропустил;
обзавелся деньгами, но не знал им ни цены, ни пользы; та жизнь, какую я вел, казалась
мне столь естественной, что я не намерен был ее менять, даже и к лучшему; не горел
я желанием и приобретать себе одежду, хотя бы просто рубашку, а еще менее искать
новое жилье, - стекольный завод был мне по душе, - или бросить привычное занятие
- шататься по улицам. Я не знал добра и не умел отличить его от зла, то есть я хочу
сказать, что жизнь, какую я вел, не казалась мне такой уж дурной.
Так, в наивности своей, я вернулся к моей нищей жизни, несчастной и убогой, хотя
сам я этого не сознавал, ибо не знал иной, а стало быть, не мог о ней и судить.
Мой друг, который вернул те векселя и, если бы не моя настойчивость, никогда
сам не подумал бы возвратить их владельцу, ни разу даже не спросил меня, что я за
них получил, он только сказал мне, что, если они и дали за них что-либо, это все
принадлежит мне, поскольку, как он сказал, он сам никогда не рискнул бы вернуть
их, боясь показаться с ними хоть кому-нибудь на глаза, так что любая награда за
них принадлежит мне; он даже не полюбопытствовал узнать, сколько я получил и получил
ли вообще что-нибудь; таким образом, я обрел полное право владеть моими деньгами.
Как и прежде, я слонялся, где вздумается, но теперь у меня в кармане завелись
деньги, правда, я никому об этом и слова не сказал; как и прежде, я охотно бегал
по чужим поручениям и получал свое заработанное с искренней благодарностью; однако
теперь, когда я бывал голоден, а никто не нуждался в моих услугах и не давал чего-нибудь
поесть, я не обивал пороги и не попрошайничал, а шел в харчевню, где, как уже говорил
вам, побывал однажды, и брал похлебку и кусок хлеба, всего на полпенни, в редких
случаях немножко мяса, а если хотел себя побаловать, то еще на полпенни сыра, тратя
на все про все не больше двух-трех пенсов в неделю. В отличие от всей нашей компании,
я был малый на редкость бережливый и даже не притронулся к своим гинеям; правда,
как я и сказал тому господину в таможне, я понятия не имел, сколько же это гинея
и что на нее можно купить.
Так в безделье прошел целый месяц, но однажды утром ко мне пришел мой друг, как
я называл его, и говорит: "Полковник Джек, когда мы с тобой опять выйдем на прогулку?"
- "Когда захочешь", - ответил я. "У тебя нет сейчас дела?" - говорит он. Я отвечаю
"нет", и так, слово за слово он признался, что раз однажды мне дьявольски повезло,
то повезет и в другой раз. "Только теперь, Полковник, - говорит он мне, - условия
будут другими. Потому как, - говорит он, - новичку у нас принято давать равную долю,
чтоб поощрить его, но потом уж все будет зависеть от моего благородства, разве что
ты примешь в деле равное со мной участие и разделишь весь риск. Но мы джентльмены,
- говорит он, - и всегда честно поступаем друг с другом. Так что, ежели ты надумаешь
довериться мне и предоставишь все решать самому, я не поскуплюсь, можешь на меня
положиться". Я ему признался, что делать ничего не умею и совсем в этом не смыслю,
а потому и не рассчитываю что-либо заработать, однако буду исполнять все, что он
мне велит; итак, мы отправились вместе.
В таможню мы больше не заглядывали, это было бы слишком рискованно, к тому же
я вовсе не хотел показываться там снова, особенно в его обществе; поэтому мы направились
прямо к Бирже и рыскали по Касл-Элли, Суизен-Элли и перед входом в кофейню. День
выдался на редкость неудачным, ибо вся добыча наша свелась к двум-трем носовым платкам,
с которыми мы и вернулись домой в нашу родную ночлежку на стекольном заводе; весь
день я не пил, не ел ничего, если не считать куска хлеба, которым он поделился со
мной, да глотка воды из крана у входа в здание Биржи, поэтому, когда он расстался
со мной, так как ночевал он не на стекольном заводе, был не чета мне, я тут же пошел
в мою милую харчевню, где уже привык кормиться, и подкрепился там, а на другой день
опять встретился с ним, как условились.
Утро было раннее, и он направился прямо к Билленгсгейту, где с самого рассвета,
а в это время года даже задолго до рассвета, толпится народ: во-первых, агенты по
продаже угля и владельцы судов для перевозки угля, или как их еще называют, угольщики,
а во-вторых, рыбники - продавцы и скупщики рыбы.
За первыми-то он и охотился; мне он дал задание: "Заходи, - сказал он, - подряд
во все пивные и прислушивайся, не говорит ли кто там о деньгах, а если говорит,
выйдешь и скажешь мне". Итак, мы стали обходить пивные, он оставался у дверей, а
я заходил внутрь. Угольщики, как правило, заключают свои сделки "у ворот", а денежные
расчеты производят в пивных, поэтому ждать от меня первых весточек ему пришлось
недолго; он тут же вошел в пивную, чтобы оглядеться, однако ничего интересного для
себя не заметил. Наконец я сообщил ему, что в одном из таких заведении сидит человек,
который только что получил от кого-то уйму денег, наверное, сразу от нескольких
людей, и все они лежат грудой прямо на столе, он их подсчитывает и рассовывает по
разным кошелькам. "Ишь ты, - говорит он, - что ж, бьюсь об заклад, придется ему
со мной поделиться", - и заходит в пивную, обходит ее всю, общий зал и кабинеты,
прислушиваясь, не назовет ли кто этого человека по имени, слышит, как кто-то окликает
его "Калем" или что-то в этом роде, тогда он выбирает подходящий момент, направляется
прямо к нему и плетет длинную историю, будто бы два господина из Охотничьей таверны
послали его к нему и хотят, мол, с ним переговорить.
